Глава 5

Выйдя из райотдела, я с удовольствием вдохнул полной грудью. Морозный февральский воздух бодрил. Я стоял и думал куда пойти. Вариантов было всего два, но выбор нужно было делать сейчас. Потому что, если ехать к Лишневским, то остановка, вон она, справа, шагах в семидесяти. Только надо перейти улицу. А если идти домой, то достаточно пройти всего три квартала, только в другую сторону. Впрочем, «домой», это тоже к Лишневским, вернее, к Левенштейн. Последние три месяца Пана Борисовна сдавала мне свою двушку. Причем на очень выгодных для меня условиях. Настолько выгодных, что я сам порой чувствовал себя евреем. Мало того, что тетка не берет с меня никакой платы, так она еще и коммуналку с телефоном не позволяет мне оплачивать. После похорон она от брата так и не съехала.

Утверждать, что евреи есть на самом деле богоизбранный народ, в силу своей ярой приверженности к православному атеизму, я бы поостерегся. Однако теперь я точно знаю, что да, евреи, люди безусловно, особенные. Я до сих пор так и не понимаю, почему эти далеко непростые брат с сестрой не только не захотели превращать мою жизнь в ад, но, напротив, взялись меня опекать. Особенно в этом преуспела Пана Борисовна. Сначала она настояла, чтобы все то время, пока понаехавшие москвичи трясли город, я жил с ними под одной крышей. А когда через месяц комплексная комиссия убралась восвояси, прихватив с собой всех арестованных и я начал собирать манатки, мадам Левенштейн обратилась ко мне с категорической просьбой присмотреть за ее квартирой.

Но каждые субботу и воскресенье, за редким исключением, я по-прежнему провожу у них. И среди недели пару раз наведываюсь. Бывает, что и чаще. С ними интересно да и все равно я ни с кем больше не общаюсь. Сегодня как раз пятница и я завтра не дежурю. Значит, ближайшие два дня пройдут в спорах и в потреблении коньяка. Так и не приняв решения, ехать в гости сегодня или завтра, я решил пару остановок прогуляться пешком. Метров через семьсот будет гастроном и там всегда есть в продаже молдавский коньяк «Белый аист» о трех звездочках. Только трехлетний коньяк можно пить, как пьем его мы с профессором Лишневским. То есть бутылку в два лица, а в иные субботы случается и поболее. В пятилетнем коньяке слишком много дубильных веществ, чтобы потреблять его такими дозами.

Последние пару недель, я, следуя настойчивым рекомендациям мадам Левенштейн, начал обращать внимание на представительниц противоположного пола. До этого, сами по себе никакой реакции они у меня не вызывали. Даже, если барышни попадались очень эффектные. Поначалу я всех их непроизвольно сравнивал с Софьей. И неизменно сразу терял к ним интерес. А потом просто привык не замечать прекрасного. Самого меня это обстоятельство совсем не тревожило, но вот Пана Борисовна с недавних пор моим целибатом почему-то обеспокоилась. Пару раз я просто отмахнулся, не придав значения ее активности в этом вопросе. Но в прошлую субботу она завела разговор об одной очень приличной еврейской девушке. Опять-же, из очень приличной еврейской семьи. И тут я понял, что, если и суждено мне вернуться к полноценной мужской жизни, то бразды надо срочно брать в свои руки.

Я шел пешком, с умеренной тоской вспоминая свой автомобиль из уже далекой и призрачной прошлой жизни. Я проходил мимо автобусной остановки, когда меня по имени окликнули молодым женским голосом. Обернувшись, я увидел предмет своего давнего-давнего вожделения. Того самого вожделения, которое почти год назад так негармонично соединяясь с нудной болью в голове и грудине, непрерывно одолевало меня в милицейской больнице.

Медсестрица Марина была по-прежнему чрезвычайно хороша лицом, и все также грудаста и фигуриста. А коротенькое изящное пальтишко, в которое она втиснула свои пышные формы, только подчеркивало ее и без того выразительные прелести.

— Привет! Как чувствуешь себя? — насмешливо произнесла она.

А жизнь-то налаживается сама по себе, пронеслось в мозгу. Уж чего-чего, но этой встречи от судьбы я не ожидал. Марина выглядела настолько жизнерадостно, что и мое лицо непроизвольно расплылось в улыбке. Такой улыбке, которой обычно мужская особь улыбается очень привлекательной женщине. От таких улыбок за последние полгода я отвык. Что ж, значит, и я богоугодный человек, если мне ниспослана такая радость. Да еще так кстати.

— Здравствуй, душа моя! Все было очень плохо. Но вот увидел тебя и опять захотелось жить, — честно ответил я, заинтересованно осматривая ее фигуру.

При этом незаметно перемещая свой портфельчик в область живота, чтобы скрыть стремительно растущую радость в паху. Что тоже было непривычным в последние полгода.

— А вот ты опять меня удивила! — нужные слова, отряхиваясь от паутины и нафталина, сами лезли из мозга на язык.

— Чем это? — глаза ее смеялись, но было заметно, что мое словоблудие и реакция моего, оказывается, измученного воздержанием организма доставляют ей удовольствие.

Она еще раз поправила прическу и вновь поощрила меня улыбкой.

— Красотой своей неземной, — продолжил я. — Ты и раньше была божественно хороша, а теперь и вовсе глаз не оторвать! Как тебе это удается?

— Ты, Сергей, болтун и бессовестный обольститель! Опять же, ты хоть и милиционер, а на руку, оказывается, все же нечист. После твоей выписки у тебя под матрацем две подшивки «Советской милиции» нашлись. И газеты ты от телевизора к себе в палату почти все перетаскал. Так что, приличным девушкам от тебя лучше держаться подальше — с легкой укоризной посетовала приличная девушка.

Но было заметно, что прямо вот сейчас покидать меня ей не хочется.

Мне тоже категорически не хотелось так быстро прерывать встречу с той, из-за которой почти каждую ночь, проведенную на казенной больничной койке, я засыпал с нереализованной эрекцией. Надо было срочно забалтывать, вернее, прибалтывать этот цветущий секс-символ милицейской медицины. И я начал переводить стрелки с себя вороватого на нее нетактичную.

— Наговариваешь ты на меня, солнце мое, грех это! — произнес я, сделав по возможности самое искреннее и печальное выражение лица. — А ведь могла бы, наоборот, помочь бывшему больному, — я грустно вздохнул, глядя на девушку.

— Чем же я могу помочь тебе? — уже не скрываясь, смеялась очень красивая и когда-то так желаемая мной медсестра современности.

— Поужинай со мной, — пошел я ва-банк, — Видишь, как я похудел, по тебе скучая?! Давай зайдем в магазин, купим еды, вина и пойдем ко мне, поужинаем? Я тут совсем рядом живу. Мы ведь не чужие люди, ты мне утку подносила, а до сих пор даже в гостях у меня не была. А потом я тебя провожу до дома или на такси отвезу. Обещаю, приставать не буду! Да ты и сама знаешь, что я для девушек мужчина безвредный. При моих-то голове и ребрах!

Скосив глаза на свои битые, но к счастью, давно уже зажившие бока, я торопливо заваливал ее сознание всеми доступными аргументами, которые только приходили в голову. Цинично осознавая, что при малейшей возможности перевести общение с девушкой в горизонтальную плоскость, я сделаю это без малейших колебаний.

Смерив меня оценивающим взглядом, коварная искусительница недоверчиво протянула: — Ну не знаю... Что-то не выглядишь ты исхудавшим и больным.

— Марина, ты просто этого не видишь, я же в одежде — горячо зачастил я. — Пойдем и ты сама убедишься, насколько я отощал!

— Ладно, — смилостивилась приличная девушка, — Только вино должно быть красным и сухим, а к вину пусть будут сыр и мясо. Я голодная, — объяснила она свои, в общем-то, вполне умеренные притязания. — И помни, что ты обещал меня отвезти домой. Сегодня! — уточнила она.

— Как скажешь, душа моя, ты же у нас главная. Сегодня, так сегодня — я изо всех сил старался казаться как можно более искренним и покладистым.

Мы зашли в гастроном и, отстояв не шибко длинную очередь, удачно отоварились куском сыра "Российского" и двумя палками сыровяленой колбасы из телятины. Доставшейся нам, скорее всего, по причине ее специфичности и непреодолимо высокой для сознания трудящихся цены. Почти, аж в семь рублей за килограмм.

То, что лежало за стеклом в мясном отделе и числилось мясом, иначе, как падалью я бы не назвал. Поэтому мы там не задержались. Под ироничным всепонимающим взглядом эталона женской красоты, сексуальности и приличий, я приобрел две бутылки болгарского вина "Медвежья кровь". Здраво рассудив, что чем больше возьму вина, то тем выше будут мои шансы на взаимность со стороны любой приличной девушки. Особенно, вот этой, обладающей такой фигурой.

И на вероятность того, что именно эта приличная девушка сегодня, быть может, передумает ехать домой и останется ночевать у меня шансы тоже вырастут.

С учетом того, что бутылки были емкостью по 0.7 литра, эти, пока еще призрачные акции, определенно шли в гору. Помня, как эротично медсестричка ела шоколадные конфеты, я направился к нужному прилавку с внушительной теткой за ним.

Хрупкую надежду на то, что уже состоявшийся между нами консенсус совсем скоро перерастет в коитус, укрепили восторженные глаза Марины. Замеревшей, когда я попросил пергидрольную женщину за прилавком взвесить нам по килограмму конфет "Кара-Кум", "Трюфель" и "Белочка".

Насыпая конфеты в серые кульки, свернутые из гремящей как жесть, бумаги, продавщица смотрела на нас с неприкрытой классовой неприязнью. Мой бюджет рухнул еще на двадцать с лишним рублей. Однако откровенно завистливый взгляд, которым работница прилавка напоследок одарила стоящую рядом со мной мечту Кустодиева и Рубенса, подсказал мне, что к своей безнравственной цели я иду верным путем. Марина улыбалась..

Очевидно, в жизни торговой тетки не было мужика, готового ради нее за раз потратиться на три кило шоколадных конфет. И надо было видеть, с каким достоинством моя спутница рассовывала эти кульки в авоську.

Ничто так не сближает голодных мужчину и женщину, как совместное добывание и приготовление еды. Из гастронома мы уже вышли почти, что семейной парой. Со стороны, наверное, именно так мы и смотрелись. В правой руке я нес портфель и две авоськи с провиантом, а под левую меня уверенно подхватила та, которую я сейчас хотел более всего. Из того, что было доступно. Может быть, даже больше еды.

Мне очень понравилось, что войдя в квартиру, разувшись и сняв верхнюю одежду, Марина прежде всего прошла в ванную и тщательно вымыла руки. А ведь медработников еще и на наличие неприличных болезней регулярно проверяют, — дополнительным бонусом прилетела мысль. После мытья рук мечта поэта ожидаемо приступила к обходу квартиры и выяснению, чья это жилплощадь и кто я в ней. Моя версия соответствовала действительности. Квартира родственницы, которая попросила меня присмотреть за ней, пока она живет у брата.

— Везет тебе! Умеешь ты, Сергей, устраиваться в жизни — то ли похвалила, то ли укорила милицейская медсестра.

— Умею, — отрицать очевидное было глупо, — Но не дай бог такого везения даже врагу! И, вообще, пошли на кухню, там колбаса и вино стынут, ты же есть хотела, — поторопился я перебить недоумение, вспыхнувшее в глазах девушки.

— Тебе, душа моя, вредно голодать, твоя замечательная фигура запросто может испортиться. Не дай бог такому случиться, как мне потом с этим жить?!

— Пошли, — не стала упираться приличная девушка.

И пока я возился со штопором и бутылкой, она сноровисто и тонко нашинковала сыр с колбасой, красиво разложив нарезку на тарелках. И даже хлеб она порезала как-то затейливо, тонкими треугольниками, а не обычными ломтями, как до этого делал я. В холодильнике нашлись помидоры и огурцы, а также всякая зелень.

По тому, как Марина пренебрегла зеленым луком и перьями чеснока, оставив их в холодильнике, я понял, что, как минимум, поцелуи сегодняшней программой предусмотрены.

Стол не был обильным, но и скудным он не выглядел, а потому с омлетом мы решили не заморачиваться. Тем более, что в бокалах уже было вино, а колбаса, красиво разложенная на тарелке, судя по ее виду и одуряющему запаху вполне соответствовала своей немалой цене.

Для идеального натюрморта не хватало только цветов, в чем я простодушно и повинился.

— Ничего, — отмахнулась моя гостья, — Я девушка не капризная. Ведь ты же исправишься?

— Исправлюсь, — подтвердил я, с уважением взглянув на пышную красотку. При своих и без того немалых достоинствах, она и вопросы умела формулировать так, чтобы получать нужные ей ответы.

— А кто эта женщина? — Марина остановилась перед портретом Сони, стоявшем в центре журнального столика.

Я замер. Совершенно точно понимая, что, если она сейчас возьмет его в руки, то я не смогу удержаться и наговорю грубостей. Она не взяла. Я отмер.

— Жена! — это слово вылетело быстрее, чем я успел что-либо подумать, хотя до этого я ни разу не называл Соню женой. Даже мысленно.

— Когда ты успел? — улыбка Марины заметно угасла, — Где она? У мамы? — девушка с видимым усилием вернула на лицо жизнерадостность.

— Наверное. Я на это надеюсь, — ответил я, — Пойдем за стол.

— Как это, «наверное»? — пропустила мое приглашение мимо ушей Марина, — Ты, что не знаешь, где сейчас находится твоя жена? — без явного злорадства ухмыльнулась она.

— Как не знать, знаю, на кладбище. Умерла она. В августе прошлого года. — ответил я и больше не дожидаясь гостью, сел за стол.

Марина охнула, прикрыла рукой рот и обернулась к портрету, вглядываясь в него уже по-другому, как-то уж очень внимательно.

— Прости меня пожалуйста! — подойдя ко мне, она взяла меня за руку.

Обошлись мы одной бутылкой. Шутить больше не хотелось ни мне, ни ей. Легли мы вместе, но спали, как брат и сестра. Марина тихо сопела мне в ухо, а я долго не мог уснуть. Думал, что и хорошо, что так все получилось. Наверное я еще был не готов. И в то же время я был рад, что слепой случай сегодня свел меня с девушкой. С этой девушкой. Никакую другую я сюда не повел бы. Никуда не повел бы.

А еще я вспоминал эти прошедшие полгода. Начиная с того дня, как убрал убийц Сони, а потом и их покровителя Сурина. Как улетела в Москву Пана Борисовна и через три или четыре дня вернулась уже с межведомственной комиссией. На комбинате арестовали не только Муху, там взяли очень многих. Прошерстили УБХСС и областную прокуратуру. Я предполагал, что сеть расхитителей велика, но и помыслить не мог, насколько был огромен масштаб хищений. В нарушение УПК, по указанию кого-то с самого верха, меня включили бригаду. Полагаю, что это было сделано по настоянию Левенштейн. И поэтому почти со всеми материалами дела мне удалось ознакомиться. Хасаныч и Дамир по сей день так и числятся во всесоюзном розыске, как особоопасные преступники. На всех привокзальных стендах и во всех райотделах висят их фотографии с красной полосой по диагонали. Работая с москвичами, особо я не гарцевал и никому из местных товарищей в глаза не лез, поэтому не засветился. Через Локтионова мы запустили мульку, что меня привлекли исключительно для работы на подхвате, поскольку знаю территорию, людей и обстановку. Местные вроде бы схавали. Во всяком случае, пока никто не косится и стороной не обходит.

Пана Борисовна еще в сентябре по секрету сообщила, то с учетом всех моих геройств, начиная с лифта и включая добытые доказательства, меня собираются представить к Красной Звезде. Думаю, что она не скрыла от Большого москвича, как я добыл признания трех ключевых фигурантов. Ее знакомец оказался настоящим большевиком. То есть, человеком, понимающим толк в работе с людями и совсем не ханжой. И потому, за мои художества он решил дать мне орден, а не расстрел, как следовало бы по закону. Я уперся и заявил, что публично откажусь от висюльки. Никаких прибылей и бонусов, после смерти Сони от этого дела я не хотел. Заодно отказался и от приглашения служить в Главке. Вот это я сделал с большим внутренним сожалением. Главк УР МВД СССР, это, как ни крути, а место интересное. И масштабное. Но бросить стариков я не мог. Без регулярных словесных баталий и споров со мной они бы долго не продержались. Как-то так замысловато получилось, что во мне они увидели отдушину и теперь потихонечку отмораживаются, приходя в себя.

Тем не менее досрочную звезду мне присвоили и теперь я не какой-то там мамлей, а вполне себе полновесный лейтенант. Еще я попросил перевести меня в следствие и не в Советском районе. Но теперь понимаю, что сделал это зря. Легче мне не стало, а вот дополнительные проблемы на новом месте появились. В Советском меня хотя бы уже хорошо знали. Да и, что там говорить, из-за моей работы с москвичами, лишний раз старались не обижать.

Все указанные упырями захоронки я выгреб. Жене старика, которая оказалась, хоть и инвалидом, но совсем не бабкой, я оставил десять упаковок червонцев. По столько же или даже больше, раздал Вове и Локтионову. То, что осталось, вместе с ювелиркой и приисковым металлом, сейчас лежит в брезентовом мешке и в двух колхозных чемоданах в гараже профессора Лишневского. Ни одной копейки из воровских заначек себе я не взял и, скорее всего, никогда не возьму. Куда все это добро девать, я пока не знаю. Но сжигать, топить или, тем более, сдавать родине, золото-валютные трофеи я точно не буду. С мыслями о несметных богатствах я и уснул..