Глава 19

Приняв у барышни-цирюльницы пальто, я провел ее в комнату, где напротив трюмо уже стоял приготовленный стул. Мыть руки Наташа не пошла и меня это покоробило. Но от каких-либо замечаний по этому поводу я стоически воздержался.

– Простынка найдется? – вопросительно обернулась ко мне мастерица, раскладывая свои парикмахерские причиндалы.

– Что, вот прямо так сразу? А поговорить, а узнать друг друга поближе? Нет, Наташа, я так не могу, я воспитан в строгости и сначала должен угостить вас чаем! – я, как мог, на грани фола, в непринужденной форме сокращал психологическую дистанцию. Если это та самая Наташа, она же Галя, она же наводчица-мокрушница, то затягивать процесс нельзя. Иначе Воронецкий меня расколет. Сделает простейшую установку по адресу и все поймет. Соседи знают, что я мент. Пусть далеко не все, но Воронецкому хватит, чтобы меня просчитать и все понять. И тогда на свою прощальную гастроль они свалят из этого города. Союз большой, ищи их потом, свищи!

– Ты не хами! – строго окоротила меня леди-стилист мценского уезда, – Простынь нужна, чтобы состриженные волосы тебе за шиворот не сыпались. А от чая я отказываться не собираюсь, давай, угощай! – Наташа развернулась ко мне оружием главного калибра, то есть грудью, как минимум, того самого четвертого калибра.

– Ну тогда пошли! – я направился было на кухню, но словно, вспомнив о чем-то очень важном, дернулся назад, влетев в тронувшуюся за мной фемину.

– Извини! – самортизировав об выпирающее упругое естество, я взял с кресла портфель и открыв сейф, начал выгружать в него куклы.

Пачки сотенных, полтинников, четвертаков и червонцев, выглядели убойно. Даже я сам, зная о невеликой ценности этих бутафорских котлет, немного возбудился и брал их в руки с удовольствием. И это мое вожделение не только было замечено, но и, как я увидел, передалось моей гостье.

У стоявшей в трех шагах парикмахерши и без того большие глаза стали как блюдца. Для меня было очевидно, что столько денег сразу она никогда не видела.

– Завтра брат с северов прилетит, будем ему «Волгу» покупать! – горделиво похлопал я рукой внутри сейфа по сложенным пачкам. – Но не реку! – уточнил я, хохотнув, демонстрируя и без того впечатленной девице своё недюжинное чувство юмора. – Ну и на квартиру тут должно хватить! Я здесь неподалеку кооперативную трешку в центре нашел. Вернее, Светлана Сергеевна мне её присмотрела. – для пущей достоверности приплел я нашу сводницу из горТОРГа.

Говоря все это, я закрыл оба сейфовых замка на все обороты. Потом аккуратно засунул ключи в карман трехполосной олимпийки Адидаслера, и также тщательно задернул молнию.

– А вот теперь чай! Пошли, душа моя Наталья, угощать тебя буду! – я взял ошеломленную девушку за руку и потянул ее на кухню.

Постригла меня Наташа очень хорошо, мастером она и в самом деле была первоклассным. Вместо оговоренной пятерки, я ей протянул красненькую и великодушно отказался от сдачи. Девушка меня поблагодарила, но как-то машинально, будто получать червонец за двадцать минут работы, было делом для нее обыденным. Мыслями она явно была где-то не здесь.

– Жаль, что мне из квартиры до завтра выходить нельзя, сама понимаешь! – кивнул я на стену, за которой был сейф. – Но завтра, как только я их потрачу, то сразу приглашу тебя в лучший ресторан! Будем покупки обмывать. Пойдешь завтра со мной в ресторан?

– Пойду! – Наташа смотрела на меня задумчиво, видимо что-то для себя решая.

– А разве нам обязательно куда-то идти сегодня? Разве нельзя здесь, дома отметить наше знакомство? – задала она тот самый вопрос, который я так ждал.

– Конечно же, можно! – притворяться похотливым счастливцем мне не было никакой нужды, я и на самом деле испытывал неуемную радость опера-самца. И психологическое облегчение от начавшейся реализации я тоже испытывал.

Я взял прекрасную девушку за руку и она не стала ее освобождать из моих пальцев.

– Солнце моё, наш с тобой сегодняшний домашний ужин ресторанному почти не уступит! – заверил я Галину-Наталью и барственным жестом распахнул перед ней холодильник «Мир» с его округлыми углами.

Мельком взглянув на полки с деликатесами, которые не для всех, девушка опять задумалась.

– У меня сегодня еще два клиента. Люди очень важные и подвести их я не могу! – она замолчала, опять впав в раздумье и предоставив мне возможность самому проявить похотливую инициативу. – И еще мне маму нужно предупредить! – скромно потупила глаза королева красоты, ножниц и прочих расчесок.

– Не проблема, душа моя, как только освободишься, я тебя жду! Мама, это мама! Мама, это святое! Заодно потом зайди в булочную, у меня хлеба почти нет, – в ответ она согласно кивнула.

Вроде бы все получалось естественно и правдоподобно. Барышня сейчас устремится предупреждать маму-Воронецкого, а мне тоже надо маякнуть операм, что погрузка апельсинов бочками началась.

Постригальщица Наталья объявилась около девяти вечера. Она успела не только предупредить маму, но и переодеться в джинсовый костюм.

Взяв на себя сервировку стола, она весело шутила и между делом задавала вопросы. О стоимости квартиры, которую я якобы собрался приобретать и о мифическом брате, приезжающем завтра покупать «Волгу».

Стараясь отвечать, не выпадая из границ легенды, я размышлял, как эта милая девушка будет меня приводить в состояние овоща? Клофелин? Что-то из опиюшек? Или, что тут у них сейчас в ходу? Не будет же она в меня в постели вульгарно тыкать ножиком? Нет, скорее всего, до такой пошлости она не опустится. Она меня траванёт и впустит Воронецкого. А уж тот меня вряд ли потом оставит в живых. Этот товарищ понимает, что свидетель, так подробно познавший и, в самых интимных деталях рассмотревший его подельницу, ему совсем не нужен. Ну не Наташу же ему после экспроприации зачищать! Нет, она для него слишком удобный и проверенный инструмент. И, опять же, надежный и очень приятный соратник в идейной борьбе за неправедно добытые денежные знаки.

Стасу и Борису я обеспечил шикарные условия для засады. Зинаида Петровна, из квартиры напротив любезно согласилась предоставить им свой коридор и две табуретки для наблюдения за моей дверью. Глазок в ее двери был в полной исправности. Она даже пообещалась регулярно поить милиционеров чаем.

Женщина была в возрасте, а обилием сериалов это время было небогато. А тут такое приключение! На всю ночь в ее квартире два милиционера в засаде! Экая пикантность! Все соседки потом от зависти задохнутся. И статус звезды всех ближайших в округе лавочек ей обеспечен надолго.

Перед приходом Гали-Наташи я прополоскал рот коньяком и теперь, употребив вместе с ней три рюмашки, я был таким, как ей и надо. Пьян, словоохотлив и суетно нетерпелив во всё нарастающей своей похоти. Больше пить я не стал, так как опасался не уследить за виртуозными руками коварной злодейки. Особенно, после того, как раскрасневшись от коньяка, искусительница расстегнула пару пуговиц на теснящей ее роскошную грудь джинсовой рубашки. Теперь, точно, из моей посуды пить мне было нельзя.

Наташа оказалась искусницей не только в стрижке. В постели она тоже была на высоте. И даже, когда она была снизу, то все-равно была на высоте. И в коленно-локтевой постановке интимного вопроса она тоже была вне конкуренции… В общем, девушка мне попалась с активной жизненной позицией, беззаветно любящая секс и не склонная скрывать эту свою индивидуальную особенность. Уже через пару часов мы с ней были мокрые и обессиленные.

Когда сменили простыни, и сходили принять душ, на часах было уже около двух.

– Что-то я проголодалась! – с грациозностью кошки, потянувшись, объявила прожорливая блудница-разбойница. – И еще так выпить хочется! Давай выпьем за удачу, чтобы все у нас получилось! – она сама разлила коньяк по рюмкам.

Сибаритствовали мы, сидя за журнальным столиком. Пить коньяк из рюмок, конечно же, моветон, но соответствующими бокалами я пока так и не обзавелся, а Пане Борисовне они, наверное и вовсе были не нужны.

– Принеси мне пожалуйста воды, после всего этого так пить хочется! Совсем ты заездил бедную девушку! – Галя-Наталья указала стройной ногой на комок мокрых простыней на полу, без особого, впрочем, укора в голосе.

Это, значит, чтобы у них с упырём Воронецким, что ли всё получилось? Печень мне проткнуть или голову железякой раскроить? Нет уж, следующую рюмку точно пить нельзя. И не пить тоже нельзя, эта самка богомола может заподозрить недоброе и насторожиться. Ладно, пусть моя «любимая» спокойно и без помех бодяжит свой коктейль Воронецкого. Я встал с постели и, с видом не истратившего всего своего либидо павиана, послушно направился на кухню.

Там я не торопясь разогрел чайник и намутил себе полчашки растворимого кофе. Вернувшись в комнату, я протянул стакан с водой Наташе, а чашку с кофе поставил рядом со своей рюмкой. В эту чашку я эту рюмку и опрокинул, как только девушка наклонилась, чтобы поднять с пола свой бюстгальтер, который я так неуклюже смахнул с подлокотника кресла. Вернув рюмку на стол и по-пролетарски крякнув, я закусил несостоявшийся глоток долькой шоколадки.

– Что-то меня плющит, давай полчасика покемарим? – стараясь не глядеть в глаза барышне, я полез к стенке, накрываясь одеялом с головой. – Но потом мы обязательно продолжим! Ты свет гаси и рядом ложись, я без тебя не усну! – вяло капризничал я, растягивая слова.

Моя личная парикмахерша и теперь уже очень близкая подружка послушно выключила свет и улеглась рядом под одеяло. Она интимно устроила свою божественной красоты голову на моей груди и даже закинула на меня ногу.

Не знаю, сколько времени мы так пролежали, но уже совсем скоро моя возлюбленная выбралась из под моей руки. Потом она тихонько толкнула меня в плечо. Потом толкнула гораздо сильнее и так еще несколько раз. Я лежал бревном и размеренно сопел. Галя-Наташа, встала с кровати и, не включая света, быстро оделась. Одевшись, она подошла и, наклонившись, прислушалась к моему дыханию. Наверное, мое размеренное сопение ее удовлетворило и она деловито направилась в коридор. А я опустил руку к полу, где у плинтуса, между кроватью и стеной дожидались своего времени табельный ПМ и стартовик.

В прихожей послышался щелчок отпираемого дверного замка и шепот.

Патрон уже давно был в патроннике и затвор тоже был взведен. То, что боевая пружина от такого варварства просаживается, меня сейчас тревожило меньше всего. Мне оставалось лишь опустить предохранитель, что я и сделал. После чего направил ствол на проем двери, до которого было меньше трех метров.

Ждать долго не пришлось, напротив меня появился силуэт рослого мужика, с какой-то палкой в руке. Мужик, видимо, зайдя из освещенного подъезда в темноту квартиры, на секунду-две тормознулся, чтобы приглядеться.

Меня пришли убивать в самом прямом смысле этого слова и поэтому донкихотствовать я не собирался. В противостоянии с мокрушниками я уже давно не придерживался ни норм УПК, ни каких-либо иных принципов гуманизма. Есть я, который, безусловно, очень хороший человек и есть он, зверь, пришедший меня убить. Вот и все.

– Стоять! – рявкнул я со всей дури и сразу, не давая гостю малейшего шанса, нажал на спуск. И еще раз нажал. Потом выпалил из стартового, который держал в левой руке.

Никаких перспектив выжить Воронецкому или, кто там пришел по мою душу, я не оставил. Целил точно в левую сторону груди силуэта. Промахнуться с такого расстояния не смог бы даже ребенок. А я не ребенок и стрелять по человекообразным в командировках по шашлычным республикам я научился очень хорошо. Никак не должен он выжить. Если бы не в своем жилище, то стрелял бы я в голову. Но тогда это было бы чревато очень серьезным ремонтом с переклейкой всех обоев и побелкой потолка. Да и перед хозяйкой было бы неудобно, если бы клиент пораскинул здесь мозгами. Тупорылая девятимиллиметровая пуля ПээМа она только входит с аккуратной дырочкой в человеческую голову. А вот выходит она, если стрелять сблизи, непременно вынося ползатылка провинившегося лишенца. Такую дыру выходным отверстием язык назвать не повернется. Такую дырень и шапкой хер прикроешь.

Еще когда я только задумывал всю эту комбинацию, то для себя я твердо решил, что того, кто придет меня убивать, валить буду наглухо. А не хер посягать на жизнь лучшего из представителей советской молодежи нынешней эпохи! В то, что это обстоит именно так, я верил свято, не сомневаясь ни на секунду.

Он еще заваливался вперед, когда дверь со стороны лестничной площадки с грохотом обрушилась вовнутрь квартиры. Раздался истошный женский крик, который тут же и оборвался. Держа лежащего на полу злодея под стволом, я, как был, голым, так и подскочил к выключателю. Свет в комнате вспыхнул одновременно лампочкой в прихожей. Я увидел перед собой лежащего мужика с вывернутой назад рукой, рядом с которой валялся обычный плотницкий гвоздодёр.

В комнату заскочил Борис, опасно рыская стволом своего ПээМа по углам.

– Опусти ствол, Боря! Ты смотри, меня не подстрели! – не сводя глаз с лежащего бандита и не выпуская из руки пистолета, я натягивал штаны, не заморачиваясь с поиском трусов.

Из-под злодея неторопливо растекалась темная лужа, а сам он не шевелился. Все правильно. Он и не должен шевелиться. Не для того я влепил ему в грудь две пули.

– Присмотри за ним! – скомандовал я Боре, а сам, подняв с постели стартовик и сунув его в карман, перешагнул через остывающего Воронецкого.

В прихожей Гриненко вытаскивал из-под выбитой двери мою ненаглядную. Мою Наташу. Бесчувственную и с разбитым в кровь лицом. Не желая омрачать свою тонкую психику созерцанием того, как ее подельник будет проламывать железякой мне голову, она тактично задержалась в коридоре. Там ее и накрыла выбитая двумя дюжими операми дверь, погрузив в состояние полной бессознательности.

Быстро вернувшись в комнату, я скомандовал Борису, чтобы он помог Гриненко. А сам, удостоверившись, что Воронецкий точно и безвозвратно охладевает к жизненной суете, начал тщательно его шмонать. В том, что это был Воронецкий, уже я не сомневался. Его приметы, а, главное, его корноухость была красноречивей любых опознавателей.

Во внутреннем кармане короткой рабочей спецовки я нашел две серо-зеленых книжечки. Права и техпаспорт. А в боковом, вазовскую связку из двух ключей. Найденное я сразу же сунул себе в карман. Сзади за поясом брюк я обнаружил у бандита револьвер. Достал и осмотрел. Обычный вохровский наган. Не сильно юзанный, по состоянию, он явно не эхо гражданской. И все семь патронов в каморах барабана. Проверив все возможные нычки в одежде, включая носки и обувь, я опять позвал Бориса.

– Как там она? В себя пришла? – спросил я его, продолжая обыск жмура. – На хера ж вы мою любимую девушку так угандошили, а Борь?! – попытался я кощунственным солдафонским юмором вывести боевого товарища из ступора, – Я, между прочим, с ней серьезные отношения собирался строить! А вы её входной дверью, да по морде! Звери вы, господа офицеры! Как есть, звери!

Гусаров ошарашено следил за моими действиями и, лупая глазами, по-прежнему тупо молчал. Оно и понятно, трупов он насмотрелся всяких, но вот так, чтобы с пылу, с жару… С горячей кровушкой и вонью горелого пороха… С собственным, так сказать, участием в скоротечном боестолкновении… Он стоял и смотрел на растекающуюся под трупом Воронецкого лужу.

– Боря, твою бога мать! – прикрикнул я на коллегу, – Я тебя спросил, девушка моя жива?! Вы ее там не убили?!!

– Да жива она! Жива! На кухне вон сидит. С ней там Стас! – опер Боря стал уже почти кондиционным.

– Держи, это его ствол! – я передал револьвер оперу, – Эксперту надо будет сказать, чтобы пояс с его штанов срезал. Или пусть прокурорский лучше целиком штаны с трупа изымет! Злодей-то вроде бы не обосрался. У него там на поясе с внутренней стороны наверняка следы смазки есть. И вообще, хер его знает, где и с кого он этот наган снял!

Я направился на кухню. Пора было высказать моей любимой, все, что наболело. Галя, она же Наташа, сидела в углу на табуретке, откинувшись к стене. Болезненно кривясь и утираясь мокрым полотенцем. На девушку надели браслеты и красавицей она теперь уже не выглядела. Ее лицо, еще совсем недавно бывшее красоты неземной, теперь распухло и было в кровавых разводах.

Жалко девку. Даже при том, что она хотела меня убить. Воронецкого совсем не жалко, а ее жалко. Почему так? Ущербная психика моей кобелирующей личности?

– Что ж ты, солнце мое, не успел я задремать, а ты уже постороннего мужика в дом привела?! – начал я изводить девушку ревнивыми попреками, присев напротив неё.

Подельница Воронецкого даже не посмотрела на меня. Было видно, что она в полном сознании и все слышит, но так и не посмотрела. Только полотенце прикладывала к лицу, промокая текущую из носа кровь.

– Станислав, там все чисто, а за этой присмотри, я пока пойду отзвонюсь! – повернулся я к Гриненко. – Придется идти на улицу, теперь никто из соседей до утра дверь в этом подъезде никому не откроет. Даже дорогому Леониду Ильичу.

Я посмотрел на опера и, терпеливо дождавшись его кивка, вышел из квартиры. Надо было поспешать.

В подъезде, этажом ниже я достал из кармана снятые с трупа документы. Права были оформлены на Воронецкого Анатолия Павловича 1944 года рождения. А вот техпаспорт на автомобиль ВАЗ 2101, госномер 24–65 КШВ принадлежал неизвестному Карабанову Петру Ивановичу. Нотариальная доверенность от которого была выписана все на того же Воронецкого.

Время поджимало, надо бегом искать бандитское авто и звонить в дежурную часть РОВД. Кто-то из соседей по 02, скорее всего, уже отзвонился, но и мне тоже надо это сделать. И, по возможности, без промедления!

Бежевая «копейка», как и положено, стояла во дворе соседнего дома. Быстро открыв ключом дверь, я начал обыск. В бардачке мелочевка и ничего интересного. Связка явно гаражных ключей нашлась в нише под самодельным подлокотником.

В багажнике тоже ничего интересного. Протерев своей вязаной шапкой все, чего касался руками, я аккуратно замкнул машину и поспешил к гастроному, где был ближайший телефон-автомат.

До обеда следующего дня меня тиранили и свои, и прокурорские. Сначала после моего звонка приехала следственно-оперативная группа. А следом за ней дежурный следователь прокуратуры. Потом косяком потянулись руководящие товарищи из обоих ведомств. Сонные и по своему обыкновению шибко недобрые. Начиная с начальника РОВД и заканчивая первыми руководителями городского УВД и столь же городской прокуратуры.

Довольно скоро мне надоело быть гвоздем программы, да и спать очень хотелось. Как будут объединять дела, по каким эпизодам и кто будет дальше вести расследование, меня отныне не волновало ни разу. Своё я уже прокукарекал и сделал это очень громко, а теперь пусть хоть и не рассветает. После такой громкой поножовщины никто меня уже не подвинет от корыта со сгущенкой. То бишь, с поощрениями. Слишком уж резонансно я все обставил для того, чтобы местные правоохранительные совкнязьки смогли забыть меня в своих победных реляциях в столицу. Особенно поначалу. Когда труп с огнестрелом уже есть, а уверенности в правомерности применения ментом табельного оружия еще нет. Да, на день-два-три, это будет рак мозга руководящих мною товарищей, но никак не раком моей головы.

А мне теперь только отдых! Поиск и шмон разбойничьих закромов будет уже завтра. Всё, всё завтра…