Глава 21

В трамвайно-троллейбусное управление я приехал к восьми утра и сразу пошел искать профком. Профком я нашел, но дверь его оказалась закрытой. Председателя, того самого мужика, который с трибуны Волжского РОВД вчера переживал за своих водительниц, я обнаружил в депо ТТУ. Было видно, что кабинетным бюрократом он не был и прямого общения с трудовыми массами не чурался. Петр Васильевич Карабанов стоял в окружении женщин, что-то от них выслушивая. Тетки, напоминая собой стаю индюшек, о чем-то наперебой галдели. Я напрягся. Не дай бог, если за прошедшие сутки опять кого-то из здешних красоток прищучил рукастый ловелас. Тогда они мне самому прямо сейчас все и поотрывают. И не только руки. Отомстят, так сказать, за все свои страхи и чьи-то беспонтовые хватания. Без малейшей жалости и снисхождения. И не принимая моих оправданий, что сам я ни разу не маньяк. Что служу я в Советском РОВД, а вовсе даже не в Волжском, они тоже слушать не станут. Я слишком хорошо помнил диалектический постулат, что именно булыжник, а никак не разум, является главным оружием возмущенного пролетариата. Вряд ли у здешних пролетарок, измученных непоследовательными приставаниями маньяка, головы устроены как-то по-другому. А то, что кипит их разум возмущенный, вчера было видно и без очков.

- Здравствуйте, Петр Васильевич! И вы, девушки, тоже здравствуйте! – приветливо поздоровался я с возбужденными тетками, большинству из которых было за сорок.

Профсоюзник и трамвайщицы, повернувшись ко мне, удивленно замолкли, оглядывая незнакомого им вежливого парня в партикулярном платье.

- Я из милиции, буду вашего туалетного разбойника искать! – сообщил я им.

Председатель, узнав меня, протянул руку, а бабы недружелюбно загалдели. Все правильно, натерпелись они за четыре месяца от писькохватальщика. А тут вот он я! И пусть не маньяк, но, хоть кто-то! На ком можно и душу отвести, и свою обиду на тяжкую бабью долю выместить. Вполне себе достойный мальчик для битья. Тем более, что как раз молод, да еще и мент.

- И как же ты его искать будешь? – спросила меня молодая, чисто одетая женщина, после того, как дамы в робе и в оранжевых безрукавках вдоволь проорались.

Чтобы сдвинуться в общении с мертвой точки, надо было чем-то сбить их агрессию. Тетенек надо было как-то расположить к себе или, на худой конец, чем-то их развеселить. Впрочем, касательно женщин, это почти одно и то же.

- Все будет строго по научной криминалистике и по закону, девушки. Мы с вами пойдем путем проведения следственного эксперимента с последующим опознанием, – заверил я страдалиц. – Для этого мне сначала у вас тут всех пострадавших от маньяка определить надо.

- Ну вот они мы! Тут почти всем досталось! – бойко выдала мне интересующие меня сведения миловидная особа в приталенной синей спецовке, – И еще почитай полтора десятка нас таких, которые бестолку пострадали.

И, как-то особого стеснения я в них не заметил, когда почти все присутствующие согласно закивали. За исключением лишь товарища Карабанова и еще двух теток, которыми маньяк по какой-то причине пренебрег.

- Ну вот и отлично! Тогда после обеда и начнем! Я стану каждый день к той уборной привозить подозреваемых, а вы будете опознавать, его это рука или нет. Придется немного потерпеть, но зато за месяц, ну, максимум, за полтора, я думаю, мы с вами его обязательно определим! – бодро ознакомил я присутствующих дам с научной методикой опознания маньяка и параллельного отсева всех непричастных мужчин мегаполиса.

- Вы, девушки, даже не сомневайтесь, полгорода проверим, но с вашей помощью мы этого злодея обязательно поймаем! – бодро завершил я веселую шутку милицейского юмора, логично ожидая понимающих улыбок женщин.

Председатель профкома ТТУ товарищ Карабанов как-то не совсем уверенно, но все же выразил солидарность профкома с законом и советской милицией. Сделал он это, поочередно оглядывая женщин и мелко кивая им головой. Тем самым как бы одобряя науку криминалистику и мой сыскной оптимизм.

Наступило гробовое молчание. Женщины в робе и та, что в чистом, смеяться никак не желали. И Петр Васильевич в создании веселого настроения меня не поддержал. Смеяться одному над собственной шуткой мне тоже не хотелось.

- А как-то по-другому нельзя, товарищ милиционер? – слегка покраснев, поинтересовалась миловидная тэтэушница в синей робе, – Уж слишком больно он хватает! И не надо полгорода! Может, вы его без этого научного опознания как-нибудь попробуете найти? – смущенно улыбнулась мне милая дамочка.

Остальные женщины загомонили, присоединяясь к просьбе подруги, а я даже растерялся от такой их реакции. Объяснять, что это была всего лишь шутка и подставлять свои прелести толпам мужиков им не придется, я на всякий случай, не стал. Да уж, подзабыл я махровые советские времена, не так, наверное, нынче шутит с народом милиция. Или она вообще тут с народом никак не шутит? Н-да!..

Из сложившейся не совсем простой ситуации надо было как-то выбираться. И выбираться с миром. По возможности, без болезненных репутационных, то бишь, без дисциплинарных для меня потерь. Выговора мне совсем не хотелось. В прежнем своем бытии ладить с женщинами я вроде бы умел неплохо. С ними, главное, не вступать в бестолковые и продолжительные пререкания. И, самое главное, следует вовремя им уступить. Им это нравится.

- Ну как можно отказать таким симпатичным девушкам?! – привычно пошел я на поводу у окруживших меня просительниц. – Всю жизнь из меня такие как вы красавицы веревки вьют! – махнул я рукой, изобразив полнейшее отчаяние юного подкаблучника. – Придется мне опять пойти на сделку с совестью и закон ради вас нарушить! – я сделал вид, что задумался, а потом продолжил, – Только тогда уж и вы меня не подведите, и про этот наш разговор никому не рассказывайте, годится? – простодушно оглядел я их. – А то дойдет до моего начальства и придется все делать по закону!

Тетеньки опять загалдели, но уже улыбчиво, с нотками облегчения и благодарности. Все они, включая товарища Карабанова, клятвенно заверили меня, что никому и никогда не проговорятся о моем отступлении от правил. Плохо ли, хорошо ли, но расположить к себе барышень, натерпевшихся от генитального щипача мне всё же удалось. И пусть, не всех, но все они, быть может, мне и не понадобятся. Лишь бы до сурового милицейского руководства не дошли слухи о моих процессуальных новациях в следственно-розыскной деятельности…

Под занавес председатель профкома сообщил, что директором ТТУ уже спущено в отдел капстроительства распоряжение о постройке вместо проблемного дощатого сортира капитального кирпичного сооружения.

- Все, мои дорогие, теперь, как только строители вернутся из подшефного колхоза, так за два-три дня они вам там каменный туалет поставят. И даже свет вам туда проведут! Раньше никак! До конца уборочной их не отпустят!

Женщины особо не воодушевились и карабановского оптимизма не приняли.

- Васильич, мы и без лампочки не промахнемся, а строители из колхоза только месяца через полтора, не раньше вернутся! А до того как нам быть? – в женских голосах вновь начали проявляться тревога и глухое недовольство.

- Бабоньки, так вот же товарищ милиционер специально для этого к нам прибыл, он вас в обиду не даст, он этого подлеца обязательно поймает!

Прожженный профсоюзник лихо перевел стрелки и все внимание теток на меня. Мне оставалось лишь согласно склонить голову.

Переписав из присутствующих всех, кого коснулась рука извращенца, я в компании женщины в цивильном, оказавшейся диспетчером, пошел в ее конторку. Там находился интересующий меня график подвижного состава и, вдобавок, оказалась еще одна тетка. Которая была более почтенного возраста, чем та, что привела меня. Мне были предложены чай с вареньем и домашнего изготовления плюшки. Та, с которой я пришел, несмотря на свои лета «за тридцать», демократично сочла меня за ровню и назвалась просто Верой. А старшая вторая, без излишнего кокетства и претензий на что либо, представилась Любовью Михайловной. Обе они горячо выразили полнейшее понимание важности стоявшей передо мной задачи и проявили готовность всемерно помогать мне.

- Скажите, Вера, а как так получилось, что этот греховодник и до вас добрался? – начал я расспрашивать угощавшую меня женщину, – Ведь вы здесь, а тот злосчастный туалет аж на другом конце города находится? Или вы в той диспетчерской тогда работали?

Вера, заботливо подкладывавшая на мое блюдце варенье, отрицательно покачала головой и вздохнула.

- Я тут второй месяц диспетчером, а раньше я на линии работала. Вожатой.

За приятной беседой и поеданием домашней выпечки мне удалось кое-что выяснить. Выходило, что пока еще неизвестный мне половой агрессор свою разбойничью деятельность начал в апреле этого года. Оказалось, что самой первой его жертвой случилась некая Сутормина Галина. Девица видная, но, по общему мнению моих собеседниц своенравная и слишком много о себе понимающая. И на данный момент, уже два месяца, как из ТТУ уволившаяся. Этой Суторминой, поначалу и досталось больше всех от рукастого мучителя.

- Сначала этот охальник только ее и щемил. Почти каждую смену внимание он ей оказывал, – без особого сочувствия к Суторминой поведала мне Вера.

- Точно! Это из-за него она и уволилась, – подтвердила Любовь Михайловна.

Данное обстоятельство уже было реальной зацепкой и давало хоть какой-то намек для выявления причинно-следственной связи. Поговорить бы с ней, с этой, много о себе понимающей Суторминой Галиной. Отчего это у маньяка такая устойчивая симпатия к ней приключилась? Почему так сложилось, что он на ней сосредоточился? Кто он? Соблюдающий инкогнито добрый знакомый или тайный поклонник из числа пассажиров?

- Скажите мне, девушки, а, что за человек она, эта Галина Сутормина? Мне показалось, что вы не очень по-доброму о ней вспоминаете? Или?.. – не стал я мудрить и напрямую поинтересовался о любимице тайного эротомана Гале.

- Не показалось тебе, не заслужила она, чтобы добром ее вспоминали! – Вера поджала губы, а старшая соседка по диспетчерскому офису ей поддакнула.

- Злая она на язык и за зубами его держать не умела. Как про других, так не стеснялась сплетни распускать, а сама шибче всех на передок слаба была! – Любовь Михайловна заговорщицки подмигнула мне в сторону вдруг озаботившейся чайником Веру.

Женский коллектив, это почти всегда переполненный кладезь с очень интригующей информацией. И он, этот кладезь, зачастую является подарком для любителя пошлых сплетен или для какого-нибудь мента. Взявшегося, к примеру, за поиск сексуального озорника. Впрочем, тот, кто сможет провести четкую грань между, вроде бы, никчемной досужей сплетней и полезной оперативной информацией, пусть первым бросит в меня камень!

Поначалу трамвайные диспетчеры мялись, поджимали губы и мой интерес относительно взаимоотношений в коллективе удовлетворять не рвались. Но постепенно, где мытьем, где катаньем, а порой с использованием тонких провокационных вопросов, мне все-таки удалось кое-что выяснить про слабую на передок Галю Сутормину. Говорила в основном Любовь Михайловна, время от времени, поглядывая на Веру, как бы согласовывая с ней свою откровенность. А когда та после телефонного звонка вышла из диспетчерской, то ветеранша ТТУ уже разговорилась на полную катушку.

Постепенно Санта Барбара трамвайно-троллейбусного управления стала открываться в моей голове своими колоритными картинками. Страсти здесь порой кипели шекспировские. Сказывалась чрезмерная концентрация женщин на одном квадратном километре. И дело даже не в том, что мужиков в ТТУ было так мало. Дело в том, что женщин здесь было слишком много. Мне повезло с собеседницей, она не только владела обширной информацией, ей еще и очень хотелось ею поделиться. Видимо, у этой заслуженной женщины давно не было рядом свежих ушей, да еще таких благодарных. Внимающих с самым живым искренним интересом и побуждающих ее к потокам новых слов. И эти слова ее саму пьянили. Мне оставалось лишь время от времени округлять глаза и поощрительно удивляться.

Оказывается, моя новая знакомая Вера и сильная своей слабостью Галина Сутормина в недалеком прошлом были соперницами. Они непримиримо конкурировали в борьбе за внимание некого Эдуарда Сарайкина. Этот Сарайкин был восхитительно холост и числился на предприятии маляром, хотя сам он называл себя художником. Он заслуженно слыл в ТТУ завидным женихом. Помимо жуткого гендерного перекоса на одном отдельно взятом предприятии, в активе Эдуарда присутствовала яркая харизматичность творческой личности. Выражавшаяся в его почти чеховской бородке и в легком косоглазии. Которое при желании всегда можно было расценить, как томную загадочность взора художника. И еще его отличало умение легко оперировать культурными словами. На фоне и без того немногих мужчин трамвайно-троллейбусного коллектива, привычно объяснявшихся с барышнями-водительницами на русском матерном, Сарайкин выглядел аристократом. Он мог разговаривать с женщинами хоть пять минут, хоть десять и при этом, совсем не прибегая к ненормативной лексике! Эта его особенность уже сама по себе подкупала женщин своей необыкновенной утонченностью. Отдельно стоит отметить, что Эдуард не стеснялся делать дамам комплименты. А некоторых он даже приглашал в свою пропахшую растворителем и красками кандейку, которую он называл мастерской художника, чтобы попить там чаю. Женщин ТТУ, не сильно избалованных вниманием благородных мужчин из числа творческой интеллигенции, подобное обхождение чрезвычайно интриговало и влекло.

- Все хорошо у Верочки с этим художником наладилось. Они вроде бы и жить вместе стали, да эта стерва Галька все порушила! – распереживалась о несчастье своей сослуживицы Любовь Михайловна, – Увела эта сука ее мужика, а ведь Вера на втором месяце была! Эх, да что там, все вы мужики одинаковые! Кобели и сволочи! – логично завершила свое повествование мудрая женщина, вдруг озлобившись и смерив меня неодобрительным взглядом.

Прерывать продуктивно начатый разговор и терять всезнающую собеседницу мне совсем не улыбалось. Надо было быстро и убедительно доказывать внезапно осерчавшей бабушке, что я-то как раз не такой. Что ни фига я не кобель и даже местами не сволочь. Пожаловаться ей на свою врожденную импотенцию, что ли? А что, способ проверенный, работает как автомат Калашникова, безотказно. Женщины в таких случаях обычно теряются, и начинают относиться ко мне убогому очень бережно и порой с далеко заходящим состраданием. Но нет, не тот вариант, слишком уж пожилая и словоохотливая она женщина, эта баба Люба. Наверняка не удержится и через полчаса кому-нибудь по секрету расскажет про мою беду. И уже через час, со скоростью лесного пожара печальная весть накроет весь трамвайный коллектив. А меня здесь уже многие знают. Так-то пофиг, я здесь ненадолго, но местные молодайки своим сочувствием замучают, это факт. И тогда мне точно, не до оперативно-розыскных мероприятий будет.

- Не такой я, Любовь Михайловна, совсем не такой! Меня самого жена бросила, – я состроил скорбное лицо под суровым взглядом моралистки.

- Пил, небось? – недоверчиво, но потеплевшим голосом спросила бабушка.

- Непьющий я. Совсем непьющий! И даже не курю, – методично продолжал я давить на жалость много повидавшей женщины.

- Так чего ж ей не хватало-то, жене-то твоей? – недоуменно выдохнула баба Люба, – Вот ведь бабы суки какие, мужик не пьет, не гуляет, да еще и не курит! – мигом пересмотрела свое отношение ко мне сказительница, – Постой, а давай мы тебе у нас хорошую девку подберем? И женись! – вспыхнула она идеей, которая ей сразу же понравилась. – А что, у нас тут, знаешь, какие хорошие девки есть!

Вроде бы получилось свернуть бабку с тропы войны полов и надо бы продолжить оперативно-следственную работу. Неровен час, вернется Вера на свое рабочее место и красноречие моей информаторши сразу угаснет.

- Я согласен, Любовь Михайловна, но мне сначала вашего рукоблуда поймать надо! Если не поймаю его, то попрут меня со службы и тогда не до женитьбы мне будет, – печально вздохнул я, – Вы уж мне помогите!

- Спрашивай! – с пониманием отнеслась к моему служебному рвению добрая женщина. – Все тебе расскажу, я тут все про всех знаю! – она поудобнее уселась на своем дермантиновом стуле с вышитой подушечкой на сиденье.

- Что за человек этот Сарайкин Эдуард? Может, это он к туалетному непотребству разохотился? – выдал я первую пришедшую на ум версию.

Любовь Михайловна пожевала губами и ненадолго задумалась, глядя в окно.

- Может и он. Мне этот художник никогда не нравился! И с Верой он, опять же, очень нехорошо обошелся. Точно, он это! – уже уверенно подтвердила мои подозрения сопереживающая Вере ветеранша ТТУ, – Он, паскудник, кроме него больше некому!