Глава 29

Вот уже неделя, как Татьяна повышает свою судейскую квалификацию на каких-то курсах в Москве. А я опять квартирую у гостеприимной Софьи Львовны. Оно бы ничего и сытно, и душе приятно, но слишком уж далеко приходится ездить на службу. Справедливости ради стоит сказать, что Софа совсем не жлобится насчет машины и постоянно предлагает мне свою «тройку» во временное пользование. Но я стараюсь лишний раз не злоупотреблять ее щедростью. Дабы не впадать в слишком уж явную зависимость. Хотя, человек слаб, а соблазн велик. Очень оно удобно преодолевать тяготы и лишения милицейской службы, имея под задницей личный транспорт. Вот и сегодня, завезя хозяйку универмага на работу, я не стал отказываться от предложенных колес и в Советский поехал на машине.

В РОВД меня ждала внеочередная радость в виде сверхпланового суточного дежурства. Коллега, тот, который капитан Расторгуев, неожиданно ушел на больничный и крайним в этом форс-мажоре был признан я. Все планы, которые я задумал на сегодня, изящно соскользнули коту под хвост.

Неприятный сюрприз с дежурством с самого раннего утра стремительно пролонгировался в два сообщения из клинической больницы. Попытка суицида и подпольный аборт. Вспомнилось, как в прошлой жизни, когда я примерно в этом же возрасте начал милицейскую карьеру с лямки участкового, меня по первости изрядно смущала и тяготила необходимость подробного опроса теток на предмет их самообортирования. Поначалу мне, двадцатилетнему юнцу, было как-то стремно опрашивать их о тонкостях процесса. О том, как они вводили себе в матку водку или мыло. Но потом я пообвык. В конце концов, это они дуры, а не я. До сих пор непонятно, что подвигает взрослых женщин подвергать себя такому надругательству, когда можно пройти эту процедуру в условиях медучреждения вполне легально и абсолютно бесплатно. Однако делать нечего и надо выдвигаться в больницу, чтобы собирать материал для двух отказных. Потому как, ежели некая мадам совершала интимное действо в одиночестве, то все было вполне законно. А вот, если ей ассистировала подружка, либо кто-то еще, то тут уже наступала уголовная ответственность. То же самое касалось и попыток суицида. Приходилось собирать подробный проверочный материал касательно признаков доведения до самоубийства.

Сначала я хотел прогуляться до больнички пешком. Она находилась не так уж далеко от райотдела и, следовательно, иллюзий, что дежурный даст мне машину у меня не было. Потом вспомнил юность и пошел во двор за софьиной “тройкой”. Надо было заехать в бюро судебно-медицинских экспертиз. На мое счастье, в печальной обители жмуров и трупорезов, помимо специфичного амбре, меня встретила несравненная Алла Викторовна Стрельникова. Удивленно округлив глаза на мою необычную просьбу и хмыкнув, она как-то по-новому взглянула на меня, но не отказала и любопытствовать не стала.

- Пошли, затейник! – она еще раз с интересом посмотрела на меня, но уже с прищуром.

Заведя меня в свой кабинет и недолго порывшись в шкафу, Алла достала картонную коробку из-под каких-то медикаментов.

- Выбирай! – Стрельникова с веселой заинтересованностью следила за тем, как я роюсь в ее запасах, – А, что, неплохой выбор, Сережа! – признала она наличие у меня вкуса, заглянув в отобранное мной. – Ты заходи, я тебе еще, что-нибудь отложу!

- Вот только вы, Алла Викторовна, в состоянии понять пристрастия интеллигентного молодого человека с тонкой душевной организацией! Спасибо вам! На первое время мне и этого хватит, – благодарно улыбнулся я понимающей чужие слабости женщине.

Чтобы не разочаровывать эту утонченную красавицу и не разрушать интригу, я не стал что-либо ей объяснять или как-то оправдываться. Так я и удалился под ее неподдельно заинтересованным взглядом.

Сначала я зашел в гинекологию, где быстро заполнил объяснение от крупной барышни тридцати годов с ведерными грудями, едва помещавшимися в застиранной больничной сорочке с завязками на декольте. Она возлегала на железной койке и страдающей совсем не выглядела. Кровожадным я не был, а потому сразу объяснил абортэссе диспозицию статьи за незаконное производство аборта. Дама проживала в общежитии швейной фабрики, из которой ее с кровотечением и доставили на скорой. То, что без помощи подружек по общаге не обошлось, понятно было и ежу. Но дело это житейское и впутывать в него государство я счел неуместным. Все равно, даже, если я сейчас задавлю эту крупнотелую бедолагу и получу от нее правдивые показания, то уже завтра она от них отопрётся. Будучи православным атеистом, я решил, что бог им всем судья и направился в токсикологию к суициднице.

Еще в РОВД я увидел в сообщении, что самоубийственная девица была совершеннолетней и поэтому спихнуть ее на инспектора ДКМ шансов не было никаких. Прошлый опыт настоятельно мне подсказывал, что в этом постпрыщавом возрасте мамзели сводят счеты с жизнью преимущественно из-за несчастной любви. И главная беда была в том, что девушки народ необычайно упорный и в своих суицидных устремлениях чаще всего пытаются довести дело до логического конца. Даже после утомительных промываний желудка, реанимации и родительских рыданий. В прошлой юности я эмпирическим путем нащупал действенный антисуицидный инструмент и сегодня именно им я и намеревался отпрофилактировать очередную дуру.

Бледная девица с несчастным лицом, но не потерявшим целеустремленности взглядом, лежала на такой же железной койке, что и та, которая так неосторожно поковырялась в себе катетором. Рядом с ней на стуле сидела заплаканная женщина и перебирала пальцы ее правой руки. Мать, скорее всего. Это хорошо, что она здесь, заодно и ее опрошу. Может, через час-другой и постановление вынесу. В палате на четверых больше никого не было.

- Евгения Юрьевна Борискина? – задал я вопрос траванувшейся элениумом балбеске, точно зная и без ее ответа, что она, это она.

Вместо курицы с промытыми кишками, за нее утвердительно ответила ее несчастная родительница. Поскольку стульев в палате больше не было, я, заявив о строгих милицейских правилах допроса самоубийц, выставил несчастную женщину из палаты. Ни к чему ей еще раз слушать и переживать случившееся. Усевшись напротив слегка отдающей неромантической блевотиной Евгении Юрьевны, я достал из папки бланк объяснения и начал задавать свои бестактные вопросы. Жертва несчастной любви отвечала неохотно, упорно не называя ни имен, ни фамилий. Предмет ее страсти так и остался в тайне. В глазах промытой, но не переубежденной бестолочи светилось трагическое упрямство. Ее мать, зная свою дочь, скорее всего, этим и была огорчена до слез. Она, очевидно, понимала, что дочурка в своих намерениях не переменилась и наверняка продолжит начатое.

- А хочешь, я тебе сейчас расскажу, какие мысли в твоей голове сейчас заплетаются? – я, насколько мог, безразлично посмотрел на это вот глупое материнское горе. – Такие, как ты в каждое дежурство мне здесь попадаются и все вы до жуткой скуки одинаковые! Как трафаретные! – я с легким пренебрежением смотрел на упивающуюся своей трагической исключительностью молодую дуру.

Борискина недоверчиво уперлась в меня недобрым взглядом. Она не поленилась даже повернуть в мою сторону голову со слипшимися волосами. Было заметно, что Евгения категорически не верит в возможность массовости таких, как у нее страданий и повторения кем-то столь исключительной судьбы, которая выпала ей. Дожидаться какого-то ответа я не стал, просто было жалко времени.

- Ты сейчас лежишь и думаешь, что тебе сегодня просто не повезло и ты осталась жива. Но все равно ты завершишь то, что задумала. И когда у тебя все получится, ты будешь лежать в белом гробу и непременно в белом же платье. Вся такая до ужаса красивая и торжественная. А вокруг все будут горевать и плакать. То, что родители и родственники будут убиваться от горя, это ерунда. Чего о них думать! На то они и родители. Главное, что у НЕГО наконец-то откроются глаза! И, что ОН наконец-то поймет, что навсегда тебя потерял и от того будет вне себя от непоправимой беды. Он даже, может быть, никогда больше ни на кого из других девушек не посмотрит, поняв, какое счастье потерял безвозвратно. Он будет стоять у гроба и плакать, а ты будешь лежать красивая и смертельно недоступная.

Равнодушно разглядывая жертву несчастной любви, я выдавал своей единственной слушательнице ее незамысловатую мелодраму в шекспировском стиле. А несчастная мадемуазель Борискина, видимо, рисуя в своем сознании описываемые мной картинки, непроизвольно играла бледным лицом. Гримасы на ее физиономии менялись от горестной до мстительно-удовлетворенной, потом опять к горестной и так по кругу. Но под конец моего монолога она уже, что-то заподозрив, смотрела на меня с неприкрытым недоверием.

- Но я вынужден тебя разочаровать, гражданка Борискина Евгения! Плакать над твоим гробом будут только родители. И еще твоя близкая родня. Подружки, конечно, тоже всплакнут. А уже вечером забудут про тебя и, поддернув повыше юбчонки, пойдут на танцы. А тот, ради которого ты готова самоубиться, он, скорее всего, даже не придет на похороны и тебя в твоем гробу не увидит. Просто потому, что побоится твоих родителей. Да и зачем ты ему мертвая, если даже живая ты ему оказалась не нужна?

Неудавшаяся суицидница Борискина смотрела на меня уже с лютой ненавистью. По ее щекам текли слезы и слезы эти были от бескрайнего разочарования несбывшихся надежд и от искренней жалости к самой себе.

- А еще, Борискина, я вынужден сказать тебе, что все без исключения самоубийцы очень плохо выглядят! И, особенно, самоубийцы женского пола. У тех, кто отравился, лица синюшные и с некрасивым выражением. Никакой грим не помогает. Кто повесился, у тех язык вываливается и рот, если не подвязать, то всегда открывается. Да, слушай, ты же еще с крыши можешь прыгнуть, но тогда уже совсем беда! Тогда лицо у тебя будет всмятку и мозги по асфальту разлетятся. Но, это, если они есть. Есть у тебя, Борискина, мозги? – я с удовлетворением наблюдал, как меняется в сторону ужаса лицо самоотравительницы Борискиной.

- На, посмотри, как вы обычно выглядите после того, как у вас получается себя убить, – я начал выдавать ей фотографии трупов, выпрошенные сегодня у Стрельниковой.

На фотографиях были только женские тела. Со смятыми лицами, с вывалившимися языками, распухшие в воде и так далее, и тому подобное… И все они были обнаженные, лежащие на прозекторских столах. С грубо зашитыми швами почти от самого горла и до самого паха. Все мои картинки, которые я демонстрировал сейчас Евгении, были не для нормальных людей. Она таращила глаза и, мне подумалось, что, если бы ее не промыли насквозь совсем недавно, то меня она бы точно сейчас заблевала.

- Ладно, ты сама решай, жить тебе или помирать, – деловито собрав мертвую фото-порнуху в единую колоду, резюмировал я, – А пока пиши вот тут внизу: «С моих слов записано верно и мной прочитано», и распишись.

Гражданка Борискина, как механическая кукла покорно выполнила все, что я с нее стребовал и теперь безумными глазами смотрела куда-то сквозь меня.

Что-то мне подсказывало, что самоубиваться Евгения Юрьевна больше не будет. По крайней мере, в ближайшем настоящем и обозримом будущем. Опросив ее мать, я пошел в ординаторскую добирать необходимые бумажки для отказного материала. А еще нужно было позвонить в дежурку и узнать оперативную обстановку за текущие сутки.

- Бросай там все и срочно езжай на Физкультурную 86, там поножовщина! – без надрыва, но очень настоятельно скомандовал мне дежурный Мальцев. – Я час назад группу на кражу послал, как освободятся, к тебе подтянутся! И опера сейчас какого-нибудь пришлю, а ты давай, туда лети и отзвонись, что там!

На Физкультурную я прибыл минут через десять. Нужный подъезд восемьдесят шестого дома я определил по стоявшей у него машине скорой помощи. Поднявшись на третий этаж, я вошел в открытую дверь квартиры справа. В дальней спальной комнате на широкой и обильно залитой гемоглобином кровати подвывал совершенно голый крупный мужик. Над ним, без суеты, но очень встревоженно хлопотали доктор и фельдшер скорой. Они что-то делали в районе паха стонущего нудиста. Рядом с ними бестолково металась перепачканная кровью женщина с безумными глазами.

- Уберите ее! Мешает! – заметив меня боковым зрением, скомандовал врач, указав кивком на тетку, – Это она его, – и он снова занялся воющим мужиком.

Внимательно осмотрев женщину и не обнаружив у нее в руках колюще-режущих предметов, я, аккуратно взяв ее за руки, потеснил в коридор.

- Пойдемте, не нужно здесь мешать, – контролируя руки женщины, я выдавил ее в зал и усадил на диван.

Осмысленность в ее глазах так и не появилась. В коридоре кто-то затопал и в распахнутых дверях появился мужик с носилками. Оставив носилки у стены, он прошел к медикам и о чем-то там с ними заговорил. Как я понял, это был водитель скорой. Переговорив с доктором, он зашел в зал и присев на стул укоризненно уставился на измазанную кровью полоумную тетку.

- Что тут произошло? – начал я запытывать единственного вменяемого и незанятого делом человека в этой квартире. – Кто она? – указал я на сидевшую на диване.

- Жена. А он муж, – указал на спальню водила скорой и, не стесняясь хозяйки квартиры, закурил. – Это она его, – водила дословно повторил слова доктора, кивнув на безучастно сидевшую женщину.

Пока медики возились в спальне с изуродованным мужиком, мне удалось выяснить, что здесь совсем недавно произошло. Оказалось, что виной всему опять была любовь. Которая вместе с голодом так незатейливо и очень жестоко правит миром и людскими судьбами. Сидящая передо мной на диване женщина была женой потерпевшего и вместе с ним была прописана в этой квартире. Счастливая двадцатилетняя семейная жизнь этой прожившей в любви и согласии пары, рухнула меньше, чем сорок минут тому назад. Вместо того, чтобы приехать с дачи завтра, вот эта женщина, совершенно напрасно вернулась домой сегодня, нарушив свое же обещание мужу. А вернувшись, застала в своей супружеской постели не только любимого мужа, но и подколодную змею-разлучницу. Свою подругу, к слову. Которая по совместительству была еще и соседкой из квартиры напротив. Быть может, если бы прелюбодеи, натешившись друг другом, спали бы под одеялом, то все закончилось бы банальным скандалом. Но по причине жаркого лета греховодники спали поверх одеяла, бесстыдно оголив свои первичные половые признаки. От такой картины и внезапно вскрывшегося предательства двух близких людей, разум обманутой и темпераментной женщины помутился. Настолько, что, схватив в ванной опасную бритву супруга, она, одной рукой оттянув его свисток, второй полоснула его под самый корень бритвой. Опомнилась несчастная от фонтана крови и дикого вопля, превращенного ею в евнуха мужа-изменщика.

Заглянувшая в зал фельдшерица увела водителя с носилками в спальню, а я, не спуская глаз с оскопительницы, начал накручивать диск, стоящего на журнальном столике телефона. Следовало известить дежурного, чтобы тот высылал группу. Как ни прискорбно, но в действиях несчастной и обманутой супружницы присутствовали признаки преступления, предусматривающего уголовную ответственность по статье 108 УК РСФСР. Без всякого сомнения, ждет ее дорога дальняя и казенный дом за нанесение тяжких телесных повреждений. И, что самое обидное, независимо от того, как поведет себя по отношению к ней потерпевший. Даже, если он везде и всюду будет биться за ее свободу, тетка сядет. И сядет надолго.

Обколотого обезболивающими сатира-обрезанца понесли в машину скорой помощи, а я начал приводить в чувство хозяйку квартиры. Нюхнув нашатыря из презентованного фельдшером пузырька, новоиспеченная преступница по тяжкой сто восьмой горько разрыдалась. Слишком уж решительно и бесповоротно она сегодня разрубила гордиев узел. Н-да..