Глава 10

Ева

Полночь подкралась незаметно, а я всё ещё сидела на кожаном диване Ильи, обнимая раскрытый учебник по бизнес-управлению. Страницы пахли пылью и старой бумагой, но я не читала — буквы расплывались перед глазами, словно чернила, растворённые в воде. Мой взгляд то и дело скользил к входной двери, притягиваемый ею, как магнитом. Я ждала Илью. Не потому, что хотела этого сознательно. Нет, это было что-то глубже, почти инстинктивное — чувство, что без его присутствия в этой холодной квартире с голыми кирпичными стенами и дорогой обстановкой я была слишком уязвима, как птица с подрезанными крыльями, оставленная на краю пропасти.

Когда дверь щелкнула, моё сердце подпрыгнуло. Дверь распахнулась, и он вошёл. Его тёмные глаза, глубокие, как ночной лес, тут же нашли мои. На нём был чёрный костюм, идеально сидящий на широких плечах, и белая рубашка, расстёгнутая у ворота, без галстука. Он двигался с той хищной грацией, которая заставляла воздух вокруг потрескивать от напряжения. Не говоря ни слова, он прошёл через комнату и опустился в кресло напротив, откинувшись назад, словно король на троне. Его присутствие заполнило пространство, вытеснив тишину, и я почувствовала, как моё дыхание стало неровным.

— Ты всё ещё не спишь, — его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, как будто он провёл вечер в прокуренном баре, где слова растворяются в дыму и звоне стаканов.

Я хотела ответить что-то лёгкое, небрежное, но мой взгляд зацепился за ярко-красное пятно на его воротнике. Помада. Наглая, кричащая, как след чужой жизни, в которой мне не было места. Щёки вспыхнули жаром, и я отвернулась, пытаясь прогнать образ другой женщины, чьи губы оставили этот след. Он был с кем-то, пока я сидела здесь, в его квартире, в его мире, чувствуя себя одновременно гостьей и пленницей. Мысли закружились, как осенние листья в ветре, и я сжала учебник так, что пальцы побелели.

— Я не заметила, как поздно, — солгала я, захлопывая книгу с чуть большим усилием, чем нужно. Мой голос звучал тоньше, чем мне хотелось. — Пора спать.

Он наклонился чуть ближе, и его глаза сузились, словно он видел меня насквозь, прямо в мои смятенные мысли.

— Что происходит, Ева?

— Ничего! — я выпалила слишком быстро, слишком громко. Мои пальцы нервно теребили край свитера, выдавая меня. — Ты… хорошо провёл вечер?

Он пожал плечами, и движение было таким небрежным, что я почти поверила в его равнодушие.

— Не совсем.

Я вскинула брови, не в силах остановить сарказм, который рвался наружу.

— Ну, кто-то явно провёл его лучше, чем ты.

Его взгляд стал острым, как лезвие, и я почувствовала, как воздух между нами сгустился, будто перед грозой. Я поняла, что ступила на зыбкую почву, и поспешила добавить с наигранным достоинством:

— Разве я не могу спросить о твоём вечере, не чувствуя себя на допросе?

Его губы дрогнули в полуулыбке, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление.

— Твои перья взъерошились, птичка.

— Они не взъерошились, — возразила я, но уголки моих губ предательски поползли вверх.

Я была рада, что он здесь. Со мной. Неважно, чья помада была на его воротнике, он вернулся домой, чтобы присматривать за мной. Это должно было что-то значить, верно? Его присутствие успокаивало, как тёплое одеяло в холодную ночь, но в то же время будило во мне тревогу, как шорох за спиной в тёмном переулке.

— Ты нашла в своих коробках то, что искала? — спросил он, кивая на картонные ящики, сваленные в углу комнаты, где они громоздились, как напоминание о моём прошлом.

— Да, спасибо. Учебники, одежда… всё, что нужно.

— Учебники? — он поднял бровь, и в его голосе послышался неподдельный интерес. — Расскажешь, что изучаешь?

Я замялась. Мои мечты казались такими хрупкими, почти нелепыми в этом суровом мире, где Илья, кажется, правил тенями.

— Нет.

— Почему?

Я сглотнула, чувствуя, как жар заливает лицо.

— Мне… стыдно.

— Расскажи, — его тон был мягким, но в нём чувствовалась сталь, не терпящая возражений.

Я отвела взгляд, уставившись на дорогой ковёр под ногами.

— Я на четвёртом курсе. Бизнес и управление. Потому что… я хочу открыть свою танцевальную студию. Когда-нибудь.

Он молчал так долго, что я пожалела о своих словах. Его лицо было непроницаемым, как каменная маска, и я почувствовала себя глупой девчонкой, мечтающей о звёздах, пока мир вокруг рушится. Мои мечты казались такими далёкими, такими неуместными в этом мире оружия, угроз и крови.

Я вскинула подбородок, готовая защищаться.

— Ты думаешь, это глупо? Что я хочу своё дело?

— Нет, — его голос был твёрдым, но в нём не было насмешки. Только что-то ещё, что я не могла разгадать — тень уважения или, может быть, любопытства.

Я поспешила сменить тему, пока моё сердце не выпрыгнуло из груди.

— Куда ты уходишь по ночам?

Он нахмурился.

— О чём ты?

— Ты всегда покидаешь квартиру. Я думала, ты спишь где-то ещё.

Он покачал головой, и уголок его рта дрогнул в едва заметной улыбке.

— Я сплю здесь. На диване.

Я посмотрела на диван, на котором сидела, и почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он спал здесь, в нескольких шагах от меня, каждую ночь, пока я дремала в его постели, окружённая запахом его одеколона и чего-то ещё — тёмного, мужского. Почему я не замечала? Я, которая просыпалась от малейшего шороха, чьи нервы были натянуты, как струны, не чувствовала его присутствия. Словно моё подсознание решило, что он не угроза. Или… что он — нечто большее.

— Может, мне стоит спать на диване, а ты вернёшься в свою кровать? — предложила я, стараясь звучать небрежно, но мой голос предательски дрогнул.

— Я в порядке, — отрезал он, и в его тоне не было места для споров.

Я хотела спросить, почему он так добр ко мне. Почему забрал мои коробки, отдал свою кровать, защищает меня, несмотря на суд над Лебедевым, который, кажется, был лишь частью чего-то гораздо большего. Но слова застряли в горле, и я лишь пробормотала:

— Тебе не нужно ждать, пока я усну, чтобы лечь на диван.

Его взгляд стал тяжелее, и в нём мелькнуло что-то тёмное.

— Нет, нужно.

Я снова заметила пятно помады, и что-то внутри меня сжалось, как кулак. Я встала, сжимая учебник так, что костяшки побелели.

— Я иду спать. Спасибо за… всё.

Когда я вышла из ванной, его уже не было. Дверь тихо скрипнула, и квартира погрузилась в тишину. Я легла в его постель, натянув одеяло до подбородка, но сон не шёл. Илья был загадкой, лабиринтом, в который я боялась шагнуть. Чем больше я о нём узнавала, тем сильнее он пугал меня — и тем сильнее притягивал. Он был как лев: величественный, опасный, с силой, которая заставляла моё сердце замирать. Я доверяла ему, но это доверие было хрупким, как стекло, готовое разбиться от одного неверного движения.

Ты уже переспала с ним? — мамин голос эхом звучал в голове, полный осуждения. Я уставилась в потолок, разглядывая дорогую штукатурку на потолке, словно он мог дать мне ответ. Я жила в его квартире, среди его вещей, в его мире. Он спас меня, когда никто другой не смог — ни полиция, ни мои собственные силы. Это должно было что-то значить. Но помада на его воротнике напоминала, что у него была другая жизнь, о которой я ничего не знала. И эта мысль оставляла во мне смутную, тягучую неуверенность, как привкус горечи на языке.

***

На следующее утро

Утро пришло с запахом свежесваренного кофе и сырого осеннего воздуха, просачивающегося через приоткрытое окно. Я спустилась вниз с Петрушей, моим лохматым псом, чьи лапы цокали по деревянным ступеням, отдаваясь эхом. У берега реки, где вода лениво плескалась о серые камни, я услышала голос Ильи. Он говорил с двумя мужчинами, чьи лица были напряжёнными, а жесты — резкими, как удары. Они спорили, но Илья стоял неподвижно, как скала, выслушивая их, прежде чем ответить. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась власть, от которой мужчины тут же притихли. Они кивнули и ушли, словно их конфликт растворился в его словах.

— Что? — спросил он, поймав мой взгляд, когда я подошла ближе.

— Они всегда делают, что ты им говоришь? — я не смогла сдержать любопытства, чувствуя, как его присутствие снова заполняет всё вокруг.

Он усмехнулся, и в его глазах мелькнула искра.

— С чего ты взяла, что я им что-то говорю?

— А разве нет?

Он не ответил, вместо этого кивнув на учебник в моей руке.

— Как учёба?

— Читаю про то, как прибыль первого периода покрывает капитальные затраты, — я пожала плечами, чувствуя себя немного глупо под его взглядом. — Сухо, но полезно.

— Звучит как стоящий курс, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, только лёгкое любопытство.

Я не могла отвести взгляд от его лица — от растрёпанных тёмных волос, падающих на лоб, от лёгкой щетины, подчёркивающей резкие скулы. Он был слишком… настоящим, слишком большим для этой серой набережной, для этого момента. Его присутствие было как магнит, и я чувствовала, как моё тело невольно тянется к нему, несмотря на страх, который всё ещё жил где-то глубоко внутри.

Наш разговор прервал Лев, старик с лицом, будто вырезанным из корявого дерева. Его глаза сверкнули, когда он заметил меня. Он щёлкнул пальцами, словно я была официанткой в дешёвом кафе.

— Эй, принеси мне кофе.

Я замерла, но Илья повернулся к нему так резко, что воздух, казалось, потрескался.

— Что за чушь ты несёшь? — его голос был холодным, как зимний ветер, и в нём чувствовалась угроза, от которой даже у меня по спине пробежали мурашки.

Лев пожал плечами, но в его взгляде мелькнула настороженность.

— Она тут, пусть будет полезной.

— Тебя не касается, как она проводит время, — отрезал Илья, и его слова упали, как камни. Он посмотрел на меня. — Лев не хочет кофе.

Напряжение между ними было осязаемым, как натянутая струна, и я поспешила увести Петрушу, бормоча что-то о прогулке. Я не хотела быть в центре их конфликта — или любого другого, если уж на то пошло. Моя жизнь и без того висела на волоске.

У дверей я столкнулась с Яковом.

— Вы с Петрушей на улицу? — спросил он, и его голос был тёплым, как солнечный луч в холодный день.

— Ненадолго, — ответила я, чувствуя, как мои плечи расслабляются в его присутствии.

Он кивнул и пошёл рядом, пока мы стояли под бледным октябрьским солнцем. Петруша радостно нюхал траву, а я пыталась понять Якова. Он был защитником, как Илья, но его доброта казалась менее… тяжёлой. Или это была маска? Я не знала. Мужчины в этом мире были для меня загадкой, а после всего, что я пережила — допросов, угроз, того ужаса в гостиничном номере, — я не доверяла своим инстинктам настолько, чтобы читать их.

— Как дела? — спросил он, и его голос был таким искренним, что я почти забыла о холоде, пробирающем через тонкую куртку.

— Нормально. Учусь. Готовлюсь к следующему семестру, — я улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Яков видел меня в худший момент моей жизни — в том гостиничном номере, где он и Илья спасли меня от полицейского, чьи руки всё ещё снились мне в кошмарах. Но он никогда не упоминал об этом, и за это я была благодарна.

— Что изучаешь?

— Бизнес. Хочу открыть танцевальную студию. Когда-нибудь, — я пожала плечами, ожидая, что он посмеётся над моей наивной мечтой.

Но он только кивнул.

— Ты была танцовщицей?

— Балет. Раньше.

— Покажи мне что-нибудь, — его глаза загорелись, и в его голосе было столько искреннего интереса, что я не смогла отказать.

— Ладно, но только одно движение, — я рассмеялась, чувствуя, как напряжение отпускает. — Дайте руку.

Он протянул мне руку, тёплую и надёжную. Я встала на носки здоровой ноги, подняв другую в аттитюд — грациозную позу, где нога парит высоко над землёй, а тело вытягивается, как струна. На миг я почувствовала себя прежней Евой — той, что жила для сцены, для музыки, для свободы. Я отпустила его руку, подняла подбородок и улыбнулась, наслаждаясь моментом, когда моё тело снова ожило, вспомнив, кем я была.

А потом я увидела Илью. Он стоял у окна своего кабинета, глядя на меня. Его лицо было непроницаемым, но взгляд… он прожигал насквозь, как луч прожектора в темноте. Я чуть не потеряла равновесие, поспешно опускаясь на землю.

— Я больше не танцую, — сказала я Якову, отводя взгляд.

— Ты была великолепна, — его голос был полон удивления, но я едва слушала.

Я снова посмотрела на окно. Илья исчез, и я задумалась, не привиделся ли он мне. Но ощущение его взгляда осталось, как ожог на коже, и моё сердце всё ещё колотилось, словно я пробежала милю.

***

Позже

Я кормила Петрушу в квартире, насыпая сухой корм в его миску, когда дверь распахнулась, и вошёл Илья. Его энергия заполнила комнату, как буря, сметающая всё на своём пути. Он выглядел напряжённым, и его глаза, тёмные и горящие, тут же нашли мои.

— Что ты делала с Яковым? — его голос был низким, почти угрожающим, и в нём чувствовалась скрытая ярость.

Я замерла, держа миску Петруши, и корм посыпался на пол.

— Ничего.

— Не выглядело как ничего.

— Он попросил меня показать танцевальное движение, — я старалась говорить спокойно, но моё сердце уже колотилось, как пойманная птица в клетке.

Он шагнул ближе, и я почувствовала, как воздух между нами сгущается, словно перед ударом молнии. Его взгляд был не просто тяжёлым — он был собственническим, как будто я пересекла невидимую границу.

— Если ты собираешься танцевать, Ева, то только для меня.

Я открыла рот, но слова застряли. Он говорил так, словно я принадлежала ему. И часть меня — та, что боялась его, но всё равно тянулась к нему — хотела подчиниться. Но другая часть, та, что всё ещё помнила вкус свободы, взбунтовалась.

— Ты слишком властный, — выпалила я, и мой голос дрожал от смеси страха и дерзости.

Он улыбнулся, но это была холодная, опасная улыбка, от которой по спине пробежали мурашки.

— Ты не знаешь и половины, птичка.

Я закатила глаза, пытаясь отмахнуться от его слов, и повернулась, чтобы уйти. Но он был быстрее. В одно мгновение он прижал меня к стене, его большая рука легла на моё горло. Я ахнула, чувствуя, как его пальцы сжимают кожу — не больно, но достаточно, чтобы я осознала его силу. Моя грудь вздымалась, а он смотрел на меня, как хищник, изучающий добычу. Его запах — кожа, одеколон, что-то дикое — окутал меня, и я почувствовала, как мои колени слабеют.

— Я нехороший человек, Ева, — прошептал он, наклонившись так близко, что его дыхание обожгло моё ухо. — Мне нравятся вещи, с которыми ты не справишься. Не искушай меня.

— Как я тебя искушаю? — мой голос был едва слышен, но я не могла остановиться. Его близость, его тепло, его сила — всё это сводило с ума, как вино, которое я не должна была пить.

Он отстранился, и его другая рука поднялась, чтобы убрать прядь волос с моего лба. Это было так нежно, так противоречиво его хватке на моём горле, что я задрожала.

— Мне нравится контроль, — сказал он, и его голос был как удар молота, тяжёлый и неумолимый.

Моё тело отреагировало раньше, чем разум — дрожь прошла по мне, почти лишив равновесия. Я знала, что он опасен. Знала, что он прав — я не справлюсь. Но его нежность, эта крошечная искра тепла в его глазах, заставила меня сглотнуть, чувствуя, как горло сжимается под его рукой.

— Что ты имеешь в виду? — выпалила я, не в силах остановить этот безумный танец, который мы вели.

Его ноздри раздулись, и на миг в его глазах мелькнуло что-то, похожее на смятение. А затем он наклонился и поцеловал меня.

Я ожидала ярости, грубости, но его губы были мягкими, почти благоговейными, как прикосновение к святыне. Они скользнули по моим, и я ахнула, когда его пальцы сжали моё горло чуть сильнее. Этот звук, кажется, сломал что-то в нём — поцелуй стал глубже, его язык был одновременно пыткой и обещанием. Его другая рука запуталась в моих волосах, откидывая голову назад, обнажая шею.

Я закрыла глаза, когда его губы нашли мою кожу. Его щетина царапала, а тёплый рот медленно, мучительно медленно, скользил вниз, к пульсу. Мой желудок сжался, сердце билось так громко, что я была уверена — он слышит. Он целовал меня с терпением охотника, и это пугало больше, чем его сила. Что-то внутри меня просыпалось, что-то, чего я не знала, и это было слишком большим, слишком опасным.

Он отстранился, и его глаза, тёмные и бездонные, встретились с моими.

— Ты прыгаешь выше своей головы, маленькая птичка, — сказал он, и его голос был холодным, почти равнодушным.

А затем он ушёл, оставив меня одну, прижавшуюся к книжной полке, с пылающими щеками и сердцем, которое отказывалось замедлиться. Я прижала руки к лицу, пытаясь унять жар. Может, у меня был Стокгольмский синдром, потому что в моей прежней жизни я бы бежала от Ильи, не оглядываясь.

Он приходит домой с помадой на воротнике.

Я ходила по гостиной, пытаясь обдумать эту ситуацию. Мне нужно было действовать логично. Я должна была прожить здесь три месяца, и моё существование было шатким, как карточный домик. Моя жизнь зависела от его милости. Этот поцелуй был опасен, как шаг на тонкий лёд. Я всё ещё чувствовала его губы на своей коже, его пальцы на горле, и это сбивало с толку, как лабиринт без выхода.

Покачав головой, я взяла учебник, пытаясь не думать о нём. Но его образ — тёмный, властный, с глазами, которые видели слишком много — не отпускал меня. Илья был не просто львом. Он был целой пустыней — дикой, необузданной, и я боялась, что потеряюсь в нём навсегда.