Глава 9

Илья

Два дня спустя я сидел за рабочим столом, заваленным бумагами, когда в дверях появились Ева и Петруша. Она двигалась с той лёгкостью, которая заставляла забывать о хаосе вокруг. Её волосы, слегка растрёпанные, ловили свет лампы, и я поймал себя на том, что смотрю на неё чуть дольше, чем следовало.

— Чем я обязан такой чести? — спросил я, откидываясь на спинку кресла.

Ева не ответила сразу. Она подошла к барной стойке, взяла хрустальный стакан, повертела его в руках, будто он мог рассказать ей, как начать разговор. Её пальцы, тонкие и чуть дрожащие, осторожно поставили стакан обратно. В этом движении было что-то до боли искреннее. Она не притворялась, не подстраивалась под мои ожидания, как делали все остальные. Ева была собой — и это завораживало.

— Тебе что-то нужно? — я постарался, чтобы мой голос звучал мягче, чем обычно.

Она помедлила, глядя куда-то в сторону, словно собираясь с духом:

— Я хотела спросить… можно мне позвонить маме?

Я открыл ящик стола, достал одноразовый телефон с предоплатой и протянул его ей. Её глаза расширились, будто я вручил ей что-то невероятное.

— Правда? — выдохнула она, и в этом слове было столько удивления и благодарности, что я почувствовал укол в груди.

Настоящий джентльмен вышел бы из комнаты, чтобы дать ей уединение. Но я не был джентльменом. Мне было любопытно — не просто любопытно, а чертовски важно — услышать, как она говорит с матерью. Я вернулся к своим бумагам, делая вид, что поглощён работой, но каждый шорох, каждый её шаг за дверью отзывался во мне. Она вышла в коридор, и я слышал только приглушённый шёпот. Через пару минут она вернулась. Её щёки пылали, глаза блестели от непролитых слёз.

— Всё в порядке? — спросил я, откладывая ручку.

Она избегала моего взгляда:

— Да.

Я прищурился, чувствуя, как во мне закипает что-то, чего я не мог назвать:

— Говори, Ева.

Она глубоко вздохнула, будто слова были тяжёлыми, как камни:

— Ты не против, если я возьму такси и съезжу к маме?

Я был против.

— Что происходит? — спросил я.

Я мог сказать, что она чем-то недовольна, но, похоже, ей не приходило в голову попросить меня о помощи. Она замялась, теребя край рукава:

— Все мои вещи… они у мамы. Я надеялась забрать кое-что. Книги, одежду… может, пару старых фотографий.

Я закрыл ноутбук, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и опасное:

— Пошли.

Она посмотрела на меня с тревогой:

— Илья, тебе не нужно ехать со мной.

Я постарался скрыть улыбку:

— Мне больно, Ева, что ты не хочешь, чтобы я познакомился с твоей мамой.

Она яростно замотала головой:

— Нет, дело не в тебе. Я не хочу, чтобы ты с ней познакомился.

— Почему?

Она отвела взгляд, её голос стал тише:

— Это долгая история. Моя мама — долгая история.

Я хотел сесть, откинуться на спинку кресла и вытянуть из неё эту историю, слово за словом. Хотел знать, что сломало её в детстве, почему она выбрала жизнь с двумя стриптизёршами вместо дома. Хотел понять, что делает её такой — сильной и хрупкой одновременно. С другими мне было плевать на их прошлое, но с Евой… я хотел знать всё.

— Пойдём навестим твою маму, — сказал я, и в моём голосе было больше нежности, чем я сам ожидал.

***

Был поздний вечер, небо над Балашихой затянуло тяжёлыми тучами. Я взял с собой Якова и троих парней во второй машине — не потому, что ждал неприятностей, а потому, что не мог рисковать, когда дело касалось Евы. Она молчала всю дорогу, глядя в окно, где мелькали серые коробки домов и тусклые фонари. Район блошиного рынка был местом, где жизнь словно останавливалась, где люди теряли надежду и растворялись в сырости и запустении.

Ева напряглась, когда мы подъехали к её «дому» — обшарпанному сталинскому зданию, и посмотрела на него с такой грустью, что у меня сжалось сердце. Но она тут же взяла себя в руки, её голос стал лёгким, почти беспечным: — Я могу быстро забежать, забрать, что нужно. Квартира номер один, первый этаж.

Я знал, что ей нужно уединение, но не собирался выпускать её из поля зрения:

— Ты знаешь правила.

Я жестом велел Якову, чтобы его команда расчистила периметр.

Мы наблюдали, как они зашли в потрёпанные деревянные подъездные двери двухэтажного сталинского здания.

— Что бы ни случилось, не держи на меня зла, — прошептала она, не отрывая глаз от здания.

— Что это значит? — я посмотрел на неё, пытаясь поймать её взгляд.

За деревянными окнами первого этажа мелькнула тень, и я почувствовал, что это место — ещё одна часть её головоломки.

Яков дал знак, что путь свободен. Ева вздохнула, будто готовясь к прыжку в пропасть:

— Увидишь.

У дверей нас встретил крупный мужик с пивным животом и запахом, от которого хотелось зажать нос. Его глаза бегали, но он надул грудь, пытаясь казаться грозным:

— Чего вам надо?

Ева отступила так резко, что наткнулась на меня. Её страх был осязаем, и я невольно сжал кулаки, оценивая мужика внимательнее. Она боялась его — и этого было достаточно, чтобы мне захотелось впечатать его в стену.

— Моя мама здесь? — голос Евы дрожал, но она старалась держаться.

Мужчина долго разглядывал её с жадностью, от которой у меня зачесались кулаки, а затем крикнул через плечо: — Оля! Твой отпрыск тут!

— Полегче, — прорычал я, и он, наконец, заметил меня.

Его взгляд наполнился страхом, и он молча придержал дверь, исчезая в коридоре.

Ева вошла в маленькую квартиру, и я последовал за ней. Там пахло дымом, кошачьей мочой и годами жареной еды. Это место не было домом. Это была клетка. Мы стояли в коридоре и ждали её маму.

К нам вышла высокая худая женщина с обесцвеченными волосами и усталыми глазами. На ней были атласные шорты и майка, будто она застряла в молодости, которая давно прошла. Она посмотрела на Еву, потом на меня, и в её взгляде не было ни капли тепла.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, скрестив руки.

— Привет, мам, — тихо сказала Ева, и в её голосе было столько надежды, что я почувствовал укол в груди.

Мать посмотрела на меня, и её губы искривились в хищной улыбке:

— Ты уже переспала с ним?

Ева вспыхнула, щёки стали алыми:

— Я просто приехала за вещами.

Женщина повернулась и пошла по коридору, говоря через плечо:

— Не вини меня, если Вася захочет использовать твою спальню как вторую комнату для просмотра телевизора. Я собрала твоё барахло, но ты так и не приехала за ним.

Мы последовали за ней в маленькую спальню. Там стояла детская кровать, застеленная розовыми простынями. На стенах висели плакаты с изображением балерин. Посреди комнаты стояла стопка коробок.

Выражение лица Евы было напряжённым, но её тон по отношению к маме был уважительным: — Мам, спасибо, что хранила мои вещи. Я возьму, что нужно, хорошо?

Мать пожала плечами:

— Всё, что не заберёшь, выкинем.

Ева замерла, открывая первую коробку. Я заметил блеск кубков и лент — её детские трофеи. Она смущённо улыбнулась мне: — Просто старый хлам.

Я написал Якову.

Её мама посмотрела на меня и фыркнула:

— Я тебе сто раз говорила выбросить это барахло. Не знаю, зачем ты его таскаешь.

Ева проигнорировала её, передвигая ещё одну коробку, чтобы открыть следующую, очевидно сосредоточившись на задаче выяснить, что взять с собой.

Яков появился в дверях.

— Загрузи все её коробки, — приказал я ему. — Скажи кому-нибудь из других парней, чтобы помог.

Ева посмотрела на меня с недоумением и шоком:

— Илья.

— У нас нет времени разбирать. Так быстрее, — сказал я, хотя это была ложь.

На самом деле я не мог вынести мысли, что она выбросит хоть кусочек себя. Не здесь, не в этом месте, где всё кричало о том, как мало она значила для своей матери.

Я взял две коробки и последовал за Яковым на улицу. Парни уже грузили коробки в багажники внедорожников.

— Работаем быстро. Выезжаем через пять минут, — бросил я, возвращаясь в квартиру.

В коридоре я услышал голос Евы:

— Мама, пожалуйста, послушай. Он мне помогает.

— Этот парень — бандит. Это и слепой увидит, — отрезала мать.

— Я не знаю, почему он мне помогает, но он вмешался, когда никто другой не захотел.

— Мужчина сделает что угодно, если ты с ним переспишь.

— Мама!

В голосе Евы звучало возмущение.

Я вошёл в спальню и поднял последние две коробки:

— Есть ещё что-то, что ты хочешь забрать? — спросил я, стараясь говорить спокойно.

Она не могла встретиться со мной взглядом:

— Что из этого ты услышал?

Яков вошёл, и я передал ему коробки. Я подождал, пока он выйдет, прежде чем заговорить:

— Большую часть.

Она взяла полусгоревшую свечу и понюхала её, прежде чем поставить на место:

— Ну, это унизительно.

Я оглядел комнату:

— Хочешь что-то ещё взять?

Она посмотрела на меня, и в её глазах было столько уязвимости, что я едва сдержался, чтобы не обнять её:

— Знаешь, моя мама не такая уж плохая.

Я посмотрел на Еву. Всё, что сказала её мама, было правдой. Я был плохим. И я определённо был преступником.

— Тебе следует слушать свою маму.

Она выглядела печальной:

— Она всё ещё очень зла на моего отца.

Ева заслуживала свою маму не больше, чем меня. Она заслуживала настоящего шанса. Или что бы то ни было, что вытащит её из того круга, в котором мы находились.

— Ладно, пошли.

***

На обратном пути на склад она тихо сидела на заднем сиденье. Когда мы вернулись, я приказал мужчинам отнести все её вещи в мою квартиру. Это было единственное место, где её коробки останутся нетронутыми.

Когда мы вошли и она посмотрела на огромную стопку коробок посреди гостиной, она выглядела слегка испуганной:

— Ты собираешься оставить их здесь? — спросила она, и в её голосе было столько беспокойства. — Может, есть место получше? Чтобы ты не спотыкался о них.

— Когда всё закончится, и ты начнёшь новую жизнь, твои вещи будут с тобой, — сказал я, и мой голос был мягче, чем я ожидал.

Она посмотрела на коробки, потом на меня. Её нижняя губа задрожала, и я понял, что она борется со слезами.

— Почему ты расстроена? — спросил я, шагнув ближе.

Она сглотнула, избегая моего взгляда:

— Ты продолжаешь меня спасать.

Меня заинтриговала тайна того, как работает её разум:

— Разве не в этом суть?

— Меня застаёт врасплох, когда ты так добр ко мне, — прошептала она, глядя на меня сквозь мокрые ресницы. — И тебе не обязательно быть таким.

Я замер. В её глазах было столько искренности, что я почувствовал себя уязвимым. Я представил её с этими медалями на шее, её кожу, тёплую и мягкую, и моё тело отозвалось так сильно, что я сжал кулаки.

— Мне пора идти. С тобой всё будет в порядке? — сказал я, хотя всё во мне кричало остаться.

— Да, со мной всё будет в порядке.

Мне пришлось приложить усилия, чтобы уйти от неё:

— Спокойной ночи, Ева.

***

Позже, в баре, я наблюдал, как следователь Шевцова идёт ко мне. На ней было то, что я бы назвал платьем «трахни меня». Оно было красным и обтягивающим, и делало всё возможное, чтобы продемонстрировать её тело. Я привык к женщинам, которые бросались на меня, но меня застало врасплох то, что она была одной из них.

Она скользнула в круглую кабинку рядом со мной и улыбнулась:

— Привет, — сказала она, и её голос был как мёд.

— Следователь, вы прекрасно выглядите.

Это не было ложью. Она знала, как привлечь внимание.

Она сжала губы:

— Зови меня Ириной.

Я подозвал официантку и подождал, пока она закажет бокал вина, прежде чем заказать себе ещё водки.

Она огляделась вокруг: — Хороший бар.

Я выбрал это случайное место из-за уединения и отдалённости. Я никогда здесь раньше не был, но солгал:

— Это одно из моих любимых мест.

Она упёрлась локтем в стол, подперев щёку, и изучала меня:

— Я была удивлена, что ты позвал меня выпить.

— Мне нужно было с тобой поговорить, — сказал я, стараясь держать дистанцию.

Она наклонилась ближе, её голос стал хриплым:

— Это всё, что ты хочешь сделать?

— Мне нужно поговорить с тобой неофициально, — уточнил я.

Она улыбнулась, отпивая вино:

— Я слышала о тебе… интересные вещи.

— Я уверен, что то, что ты слышала, даже близко не похоже на правду.

Она наклонилась ближе:

— Но это может быть и правдой.

— Я не хочу, чтобы ты меня неправильно поняла. Мне действительно нужно с тобой кое о чём поговорить, — сказал я.

Официантка, слава богу, прервала нас и поставила наши напитки.

Следователь напевала, делая второй глоток вина, а затем улыбнулась мне:

— Это вино на вкус восхитительно.

— Я рад, что оно тебе нравится, — сказал я.

— Тебе нравятся вкусные вещи?

Затем она перешла черту, которую мы никогда не сможем переступить обратно. Она наклонилась ещё ближе, и её рука скользнула по моему бедру. Её пальцы сжали меня, и, чёрт возьми, моё тело отреагировало, несмотря на все мои усилия.

Она практически промурлыкала:

— Знаешь, трудно найти человека с похожими вкусами, — перешла она на «ты». — В моей работе это вдвойне труднее. Так что, что бы ты ни делал, не для протокола, я не против.

В другой жизни я бы, возможно, принял её наглое предложение. Сегодня её попытки казались фальшивыми. Пришло время поговорить по-настоящему. Я схватил её за руку и оттолкнул:

— Расскажи мне о своей свидетельнице.

Это её остановило:

— Прости, что?

— Все в этом бизнесе на взводе. Немного информации может успокоить улицы.

Она посмотрела на меня, прищурившись:

— Мы потеряли свидетельницу. Она ушла в подполье, но общается с обвинением. Никто не знает, где она, но она жива и готова говорить.

— Где она? — спросил я, притворяясь, что мне не всё равно.

— Мы не знаем. Ты что-нибудь слышал?

Я нахмурился:

— Нет. Доверие пропало. Никто не разговаривает.

Мой телефон завибрировал. Я ответил:

— Да.

Яков говорил быстро:

— Мы обыскали квартиру следователя. На ноутбуке — связь с Лебедевым. Нерегулярные переводы за два года.

— Что-то серьёзное?

— Ничего, что заставило бы её рисковать карьерой.

— Хорошая работа.

Следователь Шевцова застенчиво посмотрела на меня. Что бы она сказала, если бы узнала, что я позвал её выпить только для того, чтобы Яков и моя команда могли провести полный обыск в её квартире? Что-то с ней было нечисто. Её откровенные приставания, реакция Евы на её имя, то, как она отдала Еву продажным полицейским. Шевцова была грязной. Я просто ещё не нашёл доказательств.

Падение с небес на землю, от честного полицейского до грязного полицейского, было настолько огромным, что обычно это происходило только из-за любви или денег. Нужна была настоящая мотивация, чтобы разрушить свою карьеру, как это сделала она.

Я посмотрел на неё:

— Мне пора.

Она соблазнительно отпила свой напиток. Шансы были пятьдесят на пятьдесят, что она притворяется, и я не мог заметить разницы. Может, мне просто было всё равно.

Она захлопала ресницами:

— Ты не хочешь остаться и выпить со мной?

— Я не могу. Очень много работы.

Она наклонилась и агрессивно прижалась губами к моей шее:

— Я хочу тебя, Илья.

Я отпил водку, выдержав паузу, чтобы она подумала, что я колеблюсь:

— Мне правда нужно идти.

Она откинула голову назад, чтобы посмотреть на меня своими ярко накрашенными губами. Её голос был хриплым:

— Это часть твоей игры? Ты так меня возбуждаешь? Говорят, ты разрушаешь женщин. Они становятся зависимыми от тебя.

Я встал, бросил деньги на стол и посмотрел на неё так, что она задрожала. Её губы приоткрылись, а дыхание участилось:

— Скажи мне, чего ты хочешь?

Мне нужна вся информация о Лебедеве, которую ты можешь мне дать. Я хотел проверить, как далеко она зайдёт, прежде чем поймёт, что я не собираюсь с ней спать.

Если она действительно увлечена мной, я подумал, что могу подтолкнуть её довольно далеко. Если это было притворством, она скоро оступится.

Она выглядела искренне расстроенной тем, что я ухожу:

— Пожалуйста, не уходи. Что я могу сделать?

— Если ты хочешь, чтобы у кого-то из нас был шанс на победу, ты должна рассказать мне всё, что знаешь о Лебедеве. Мы не можем бороться с тем, чего не знаем.

Она облизнула губы и выдержала мой взгляд:

— Дай мне пару дней.

Я повернулся и ушёл, чувствуя, как её взгляд провожает меня. Информация, которую она даст, покажет, на чьей она стороне. А пока я думал о Еве, о её коробках в моей гостиной и о том, как сильно я хочу вернуться к ней.