Глава 31

Илья

Я стоял на снегоходе на холме, глядя на бесконечные деревья. Это место казалось краем света. Два километра в гору, чтобы поймать сигнал для звонка, — лучшее доказательство.

На этот раз Яков ответил.

— Как дела в Москве? — спросил я.

Его голос был мрачным.

— Плохо.

— Рассказывай.

— Тело Льва нашли на берегу.

Я замер.

— Как он умер?

— Множественные ножевые ранения. Это не всё.

— Что ещё?

— Полиция думает, что у них достаточно улик против тебя. Выписали ордер на арест. Хотят повесить убийство Льва на тебя.

Я выругался. Влияние Лебедева в городе росло с каждым днём.

— Что ещё?

— Следователь Шевцова вернулась.

Я нахмурился.

— В смысле?

— Искала тебя, спрашивала о Льве. Когда я спросил, где она была, сказала, что была в отпуске.

— Это бессмыслица.

— Да, не знаю, что у неё за история. Вдовин и Петр Петрович залегли на дно. Все клубы Вдовина временно закрыты.

Преступники — как крысы, прячутся в тени при первых признаках беды.

— Что ещё?

— Наталья объявилась в Томске.

Я моргнул, потрясённый.

— Говорили, она пропала.

— Видимо, полиция плохо ищет. Она была в Минске, потом вернулась домой.

Я устал говорить о Наталье.

— Есть новости о Лебедеве?

— Не могу его найти.

Я нахмурился.

— Ты серьёзно?

— Никого нет, всё замерло. Все попрятались. Никто не говорит. Все боятся. Я слежу за последними известными местами Лебедева. Его люди есть, но его нет. Следил за ними, искал вторую базу, но пока ничего.

— Лебедева никто не видел, — подтвердил я.

— Будто растворился.

— Это плохо.

Он помолчал.

— Я замёл следы. Он может искать тебя, но не найдёт.

— Знаю. — Я оглядел бескрайнюю глушь, думая, не уехать ли. — Не уверен, выжил бы он здесь. Прежде чем перевезти Еву, мне нужно было знать расположение Лебедева.

Он откашлялся.

— Ещё одна проблема. Надвигается буря. Не советую уезжать, пока не пройдёт.

Я посмотрел вокруг. Последнее, что мне нужно, — торчать здесь.

— Думаешь?

— Буря продлится два дня, не больше. Позвони, когда пройдёт. Может, будут новости.

— Что ещё нужно знать?

— Все припасы для бури в кладовой. Там список. Подготовьтесь.

— Сделаю.

— Что у вас там?

Я оглядел лес. Здесь ничего не происходило. Совсем. Только Ева, кажется, расцвела.

— Наша девочка учит себя печь хлеб.

— Как идёт?

Я вспомнил первые три буханки, твёрдые, как камни.

— Четвёртая была ничего.

Он рассмеялся.

— Удачи с бурей. Звони, когда пройдёт.

***

Я чувствовал, как погода меняется. В воздухе было предчувствие, слабое предупреждение. Я гнал снегоход к хижине, где Ева стояла на крыльце, обхватив себя руками, её силуэт темнел на фоне снега.

Я поднялся к ней.

— Надвигается буря.

Она поёжилась.

— Чувствую.

Я вошёл греться, она последовала.

— Поговорил с Яковом.

— Что происходит?

— Он всё ещё в Москве.

— Что сказал?

Что не может найти Лебедева.

— Поговорим позже. — Я коснулся её лба губами, видя тревогу. — Надо подготовиться.

Оказалось, перед бурей куча дел.

Генератор не работает во время снегопада, значит, несколько дней мы будем без света. Без света — без воды. Я наполнил огромные бутыли, Ева испекла еще хлеба.

Я сложил дрова на крыльце на четыре дня, что казалось перебором, пока Ева разбирала фонари и лампы. Она приняла душ, готовила ужин, пока я мылся. Мы ели молча у камина, потом вымыли посуду.

Она огляделась.

— Свет ещё есть.

— Пока.

— Что с генератором во время бури?

Я подбросил дров в огонь.

— Если ветер сильный, влага попадает в генератор, срабатывает предохранитель, и всё отключается.

Она села рядом.

— Что сказал Яков?

Я не хотел её пугать. Не хотел приносить тот мир в хижину, но скрывать было несправедливо. Я пытался защитить её молчанием, и это чуть не стоило ей жизни.

— Яков ищет Лебедева. Сказал, в Москве все странно.

Она замерла.

— Нашёл его?

Я покачал головой.

— Пока нет. Никто не знает, где он и что творится.

Она встала, глядя в окно.

— Думаешь, он приедет сюда?

Я подошёл, обняв её за плечи. Положил подбородок на её макушку. Этот страх, неизвестность будут преследовать её всю жизнь. Она всегда будет оглядываться. Поэтому я должен покончить с Лебедевым.

— Лебедев не найдёт нас здесь, и не приедет во время бури.

— Снег начинается, — глухо сказала она.

Я обнял её крепче, она вздохнула.

Я уткнулся носом в её шею.

— Что это за вздох?

— Уже скучаю по твоим объятиям.

Я замер, понимая, что тоже буду скучать. Отпустить её — как жить без солнца. У меня не было ничего хорошего, кроме неё. Она — единственный свет.

— Не думай об этом.

— Стараюсь.

— Пойдём спать.

Я запер двери, подправил огонь. Забравшись в кровать, повернулся к ней. Она свернулась, излучая печаль.

Я коснулся её щеки, она потянулась ко мне. Мы любили друг друга медленно, смакуя каждый миг. Не было гонки. Это было прощание, последние разы. Последний ли раз я услышу её вздох, когда целую под рёбрами? Последний ли раз увижу её смех?

Это было сладкой мукой. Болью, как последние глотки воздуха, когда жизнь тонет. Последние искры радости перед тьмой.

Ночью я проснулся. Ева стояла у окна, глядя наружу, Петруша рядом.

— Сколько времени?

Она пожала плечами.

— Не знаю. Света нет.

— Возвращайся в кровать. — Я приподнялся, глядя на неё.

Она плотнее запахнула свитер.

— Снег сильно метёт.

Я встал, обняв её.

Запомню ли я надолго её невероятный запах?

— Как ты?

Она прижалась к моей груди, обняв мои руки.

— Будто смотрим на тикающие часы.

— Знаю. — Я уткнулся в её шею. Не мог представить жизнь без её прикосновений.

— Когда всё закончится, найди меня.

Я думал о том, как разберусь с Лебедевым или умру.

— Сделаю всё, что смогу.

***

Чем сильнее бушевала буря, тем тревожнее становилась Ева. Она металась от окна к окну, глядя на погоду, как зверь в клетке.

Я смотрел с дивана.

— Что творится?

Она пожала плечами.

— Плохое предчувствие.

Не только у неё. Я прокручивал разговор с Яковом. Меня тревожило, что он не нашёл Лебедева. Яков невероятно находчив. Если он не может найти, возможно, Лебедев не в Москве. Где же он, чёрт возьми?

Я подошёл к Еве.

— Предчувствие из-за бури?

Она пожала плечами.

— Может.

— Здесь мы в безопасности.

***

Той ночью мы готовили на открытом огне. Играли в карты при свете лампы у стола. Легли рано — легче спать, чем слушать вой ветра.

Я не ждал, пока она заснёт, но через час проснулся один.

Она стояла в гостиной, глядя в окно на тёмный, кружащий снег.

— Ева, что ты делаешь?

Она коснулась стекла.

— Чувствую страх.

— Ложись спать. — Я поцеловал её руки.

Но, поднимаясь по лестнице, я оглянулся на окно. Я тоже это чувствовал. Может, я боялся своего будущего.

Буря ревела, яростная, разрушительная. Четыре дня дров на крыльце уже не казались глупостью. Как и бутыли с водой.

Я принёс дрова в гостиную.

— Только Петруша наслаждается погодой.

Каждый раз, открывая дверь за дровами, он выбегал к ступеням, подставляя морду ветру.

Ева стояла у окна.

— Петруша из Сибири.

— Похоже.

Каждый раз, выходя за дровами, я обходил участок, ища следы, шаги, что угодно, кроме нас. Но ничего не находил.

Вернувшись, я увидел Еву.

— Что искал?

— Следы.

— Какие?

— Животных. — Или людей. Я не сказал, она и так напугана. — Но даже звери попрятались, пережидая бурю.

К концу второго дня мы не играли в карты. Сидели у огня, молча, слушая вой бури.

Через час после темноты я посмотрел на неё.

— Спать?

Мы легли, обнявшись, с Петрушей в ногах. Чем скорее выберемся из этой глуши, тем лучше.

— Яков чокнутый, что хочет тут жить, — пробурчал я.

Она прижалась ближе. —

Не так уж плохо.

Я покачал головой, глядя, как снег бьёт в окно.

***

Я проснулся в пустой кровати. Ева стояла у окна.

Она обернулась.

— Слышишь?

Я прислушался.

— Что?

Она улыбнулась.

— Точно. Ветра нет.

Тишина была жуткой. Я слушал, но ничего. Почти хуже бури.

— Завтра запущу генератор.

Она забралась в кровать.

— Будет вода.

Я коснулся её макушки губами.

— Горячая вода.

Но, когда она заснула, я лежал в темноте, прислушиваясь. К хрусту снега под ногами? К снегоходу? Вертолёту? Уши ловили тишину.

В четыре утра я встал. Разжёг огонь, решил запустить генератор. Еве будет приятно проснуться с душем и кофе.

Взяв фонарь, я вышел под крыльцо. По инструкциям Якова пытался запустить генератор. Он капризничал, но через пятнадцать минут, ругаясь, я запустил его с гудением. Я вымыл кухню, посуду, сварил кофе, убрал фонари и лампы в кладовую.

Сверху раздался радостный вскрик и крик:

— Душ работает!

Я приготовил завтрак, она спустилась, розовая от душа.

Я коснулся её щеки губами.

— Пахнешь свежестью.

— Не могу поверить, как люблю запах кофе.

Я взъерошил её волосы.

— Садись. Завтрак готов.

Она обняла меня за талию, положив подбородок на грудь.

— Знаю, мы можем быть вместе, Илья. Верю в это.

Сердце сжалось. Я должен её спасти. Только тогда спасу себя.

— Думаешь?

Она отошла, схватив колбасу со стола. Мои руки ощутили пустоту.

Мы сели есть.

— Значит, буря кончилась.

— Сегодня уезжать не придётся?

— Подготовим хижину и уедем завтра утром. — Нам не нужно было столько времени, но я хотел провести ещё один день с ней. Один беззаботный день, чтобы заставить её смеяться, обнимать, запомнить её.

Она глубоко вдохнула.

— Буду скучать по этому месту.

Я не буду скучать ни секунды, но по ней — да.

Я встал с посудой.

Она забрала тарелки.

— Ты готовил. Я помою.

Я коснулся её лба губами, решив украсть сегодня все поцелуи.

— Ладно, приму душ.

Я поднялся наверх. Я чистил зубы, когда свет погас.

— Илья, света нет!

Я натянул рубашку, сбежал вниз.

— Яков писал, что генератор иногда отключается после бури. Перезапущу.

Я сунул ноги в сапоги, не беря куртку. Воздух был свежим, но нужно лишь стряхнуть снег с генератора.

Я возился с ним, когда почувствовал движение. Инстинкт заставил отклониться влево, когда топор вонзился в генератор в пяти сантиметрах от лица. Я откатился, встав на ноги, глядя, как человек выдергивает топор.

Чёрт.

Я искал оружие.

— Григорий Лебедев, полагаю? — спросил я, отступая.

Он улыбнулся, отбросив топор через двор. Вытащил зазубренный нож.

— Новое оружие чуть успокаивает, — сказал я, двигаясь, когда он махнул ножом.

— Жаль, что встретились так, — сказал он, наступая. — В другом мире мы были бы друзьями.

Он напоминал солдата, всю жизнь оттачивавшего убийство. Я схватил полено, чтобы отбивать лезвие.

— Как нашёл нас?

— Нашёл твой номер на записях с камер.

Ева внутри.

Мне нужно оружие, пистолет, что угодно. Но всё внутри.

— Не тронь её. Она хочет тихой жизни. Отпусти.

Он бросился, я увернулся, едва избежав удара.

— Она — лишняя ниточка. Не люблю такие.

Он звучал, как я.

— Хочешь мой бизнес — забирай. Отдам счёта, ключи, всё, если отпустишь её, — торговался я, косясь на топор. Слишком далеко. Он настигнет меня.

Он ухмыльнулся.

— Раньше я не любил убивать. Мучился. Но однажды решил, что плевать. Жить стало легче, когда перестал заботиться о других. Она — твоя слабость.

Надо тянуть время.

— Что имеешь в виду?

— Твой ахиллесова пята. Я знал, её выживание заставит тебя думать не как солдат, а как спаситель. Моя цель — ты. — Он глянул на хижину. — Убить её — бонус. Но пока не решил, заставить тебя смотреть, как она умирает, или её — как умираешь ты?

Поражение не вариант. Я должен взять контроль.

Он бросился, я отступил, споткнувшись о ветку, и упал в снег. Он навис, как хищник.

Бой стал серьёзным. Я бил, тащил, пинал. Я был крупнее и сильнее, но он быстрее, и у него нож. Его удар в голову чуть не вырубил меня. Я впечатал его череп в землю, оглушив, но мы дрались насмерть.

Бой был грязным. Мы уставали, ошибались, оба пропускали удары. Одна ошибка будет фатальной. Одна ошибка может стоить всего.