Глава 22 · Ужик

— Всё, дальше нет смысла идти, — объявляю сорванным голосом и скидываю лямку волокуши.

Плечевой пояс сводит болезненной судорогой — мышцы забились еще на первых километрах. Спине по ощущениям — пизда, ноги трясутся как у новобранца, завершившего свой первый марш-бросок.

Едва сдерживая стон, разминаю затекшие плечи.

Черт, а еще разбивать лагерь.

До обеда шли мы вполне бодро — фирн держал вес, и волокуша скользила почти как по льду.

Я даже поверил, что получится преодолеть бо́льшее расстояние.

Но после двух солнце размягчило наст, началось форменное виживалисити, и теперь я напоминаю пережеванный кусок мяса.

«Че ты разнюнился, как девчонка, Мирный⁈ Давай в темпе вальса!» — даю себе ментальный тычок, и это помогает собраться.

На установку палатки и разведение костра уходят остатки сил. Был бы один — ограничился только огнем, но Лада все-таки не десантник, а оранжерейный цветочек.

Когда я заканчиваю, от усталости ломит каждую клетку тела.

Одежда противно липнет. Мокрый аж до трусов.

Хочется в душ, пожрать и завалиться спать на сутки.

Но у меня из альтернативы: снег или кружка с растопленным снегом, сублимат и спальник.

И это я еще малолушно вычеркнул за скобки Ладу Дмитриевну.

Чувствую к ней нехилую такую долю признательности и уважения.

За эти часы моя вредная коза держалась молодцом. Не спорила и не капризничала на коротких привалах.

Сейчас она квадратными глазами смотрит, как я, стащив куртку и термуху, обтираю торс снегом.

— Мне за тебя холодно, — бурчит, обнимая руками кружку с чаем.

А мне жарко. Тело горит, как мартеновская печь.

— Будешь и дальше пялиться или все-таки отвернештся? — подкалываю её, берясь за застежку на штанах.

Фыркает и отворачивает голову к костру.

— Вообще-то, для этого можно было отойти подальше в лес и уединиться, — продолжает тоном училки, бросая исподтишка на меня взгляды.

Их я чувствую, как маленькие такие молнии, которые прошивают мою кожу то тут, то там.

— Так ты ж братишка, — подмигиваю ей, стаскивая штаны вместе с трусами.

Лада тут же зажмуривается.

Едва сдерживаю издевательский смешок.

Вообще-то, я реально мог это сделать подальше от костра. Но Ладкино жгучее внимание, которое она всеми силами пытается скрыть, буквально подталкивает на провокации.

Растираюсь полотенцем до ощущения ожогов на коже и прикрываю срам свежими трусами.

— Всё, боец Королёва, можешь открывать глаза, тебе больше ни один удав не угрожает, — беззлобно подкалываю ее, натягивая остальную одежду.

— Так прямо и удав, — фыркает, прижимая кружку к губам.

— Желаешь проверить?

Подавившись чаем, Лада громко закашливается. Лицо наливается краснотой.

Аккуратно постукиваю ей по спине.

— Расслабься, пошутил я.

— Кха-кха… шутник чертов, — сипит, полосуя меня взглядом.

Сажусь напротив и принимаюсь за ужин. Смолотил, кажется, всё за секунды.

Сытость падает в желудок приятной тяжестью, но из-за этого жутко клонит в сон.

— Пойдем, в кустики тебя свожу, и на боковую отправлю, — киваю Ладе.

— А ты?

— А я в кустики сам наведаюсь, — прдмигиваю ей. — Или ты еще не всё разглядела, м?

— Боже! — Лада стонет, повторно заливаясь краской. — Ну почему ты такой…

Замолкает, подбирая слово. Явно, что-то матерное хотела сказать. Я уже знаком с ее богатым лексиконом. Лада только с виду — нежная фиалка, а в душе та еще крапива жгучая.

— Красивый? — подсказываю.

— Тугой, — выдает с претензией. — У тебя что, одна извилина, и та привязана ниточкой к тому самому… ужику?

Вот за ужика сейчас обидно было.

— И как ты угадала? — задираю брови в фальшивом удивлении.

— Да все вы парни одинаковые.

— У-у-у. В ход пошли махровые цитатки из женских пабликов. Я тебя уже боюсь.

Лада рассерженно сопит.

— Хмуриться не надо, Ла-да, — нараспев произношу фразу из старой песни времен молодости моих родителей и легконько толкаю её плечо своим. — Расслабься, я знаю, что из меня так себе стендапер.

Наконец-то на лице Лады расцветает улыбка.

— И кто же, интересно, тебе такое сказал?

— Да есть одна коза упрямая.

— Прямо таки упрямая?

— Очень.

А еще, пиздец, какая красивая. Даже закукленная в спальник на манер упитанной гусеницы. Но об этом я лучше промолчу.

— О, ты всё еще улыбаешься, — замечаю, сам лыбясь во все тридцать два. — Значит, не всё потеряно, и, когда меня вышвырнут со службы, карьере в стендапе быть.

— Так ты военный?

— Ага, — кратко отзываюсь, разминая шею и плечи. — Тебе спать не пора?

Лада смотрит на меня глазами кота из мультика:

— Можно, я еще немножко посижу?

Ну вот что с ней сделаешь?

— Можно.