Глава 43. Принятие

Но прежде чем триумфально шагнуть навстречу новой судьбе, мне нужно было время.

Осознание того, кто я есть, не просто пришло — оно раздавило меня, оставив под обломками всё, во что я верила. Майор Нова, верный офицер Альянса, идеальный инструмент в руках генерала Ридли... эта женщина умерла в тот миг, когда я произнесла имя «Энигма». Внутри меня бушевал шторм: дикая, хищная суть Сиама торжествовала, требуя крови и власти, в то время как человеческая часть кричала от ужаса, чувствуя, как привычный, стерильный мир рассыпается пеплом.

Мне нужно было побыть в одиночестве.

Когда дредноут завис над выжженными песками Сиама-1, я сделала то, на что никогда не решалась раньше.

— Фаро, — мой голос дрогнул, но прозвучал твердо, — деактивация. Полная. До моего прямого сигнала.

«Капитан? Но мои алгоритмы мониторинга...» — в голосе ИИ впервые послышалось нечто похожее на обиду и тревогу.

— Мне не нужны алгоритмы, Фаро. Заглуши свои сенсоры. Мне нужно услышать саму себя. Спи.

Мир в моей голове внезапно замолчал. Исчез привычный фоновый шум нейросети, стихли отчеты о пульсе, химическом составе крови и уровне угрозы. Наступила пугающая, первобытная тишина.

Когда гигантская тень дредноута скользнула по дюнам и бесшумно растворилась в верхних слоях атмосферы, я осталась абсолютно одна.

Первые двое суток я была призраком, запертым в лабиринте собственного прошлого. Я бродила по пустым, выжженным ветром коридорам Колизея. Мои шаги гулко отдавались от высоких каменных сводов. Я спускалась в те самые темные подземелья, где мы с другими пленницами ждали своей участи, дрожа от страха перед воинами. Я проводила кончиками пальцев по глубоким бороздам от когтей на стенах. Раскаленный, шершавый базальт обжигал кожу, но эта боль отрезвляла.

Именно здесь, на этой циклопической арене, я думала, что виртуозно играю роль слабой добычи. Какая ирония. Я не была добычей. Я была истинной наследницей этих обагренных кровью песков. И теперь камни древнего амфитеатра словно узнавали меня, отвечая глухой, едва уловимой вибрацией на каждый мой шаг.

На третий день мне стало тесно в этих стенах. Я скинула форменную куртку, тяжелые армейские ботинки — всю эту броню, которую носила годами, — и ушла босиком глубоко в дюны. Туда, где ветер сглаживал любые следы.

Два местных светила безжалостно выжигали землю. Обычный человек погиб бы здесь за несколько часов от обезвоживания, теплового удара и радиационных ожогов, но моя природа, наконец-то спущенная с короткого поводка военных подавителей, начала стремительно перестраиваться.

Я физически чувствовала эту трансформацию. Мои легкие адаптировались к разреженному воздуху, полному песка и металлической пыли, с жадностью втягивая его, как самый сладкий нектар. Моя кожа не горела под лучами двойного солнца, она впитывала его жесткое излучение, превращая смертоносную радиацию в чистую, пульсирующую энергию. Обжигающий песок, который должен был содрать кожу со ступней, казался мне мягким и теплым.

С каждым вдохом этого сурового мира моя хищная суть переставала быть врагом.

Ночами, когда температура стремительно падала ниже нуля, а черное небо становилось почти белым от россыпи чужих, колючих созвездий, я ложилась прямо на остывшую базальтовую крошку и смотрела вверх. Без медикаментозных блоков. Без ментальных барьеров Звездного флота.

В этой звенящей пустоте пустыни я впервые посмотрела прямо в глаза своему внутреннему зверю.

Раньше я представляла свою сиамскую часть как цепного монстра, которого нужно держать в стальной клетке рассудка. Монстра, который скулил, предавал мои офицерские идеалы и слепо рвался к Халидану. Но здесь, под звездами моей истинной родины, я увидела всё иначе.

Мой зверь не был уродливой мутацией. Он был прекрасен. Он был соткан из ярости, инстинктов, первобытной силы и абсолютной, безоговорочной свободы. Он смотрел на меня из темноты моего же подсознания, ожидая, когда я снова попытаюсь накинуть на него ошейник.

Но я больше не стала запирать клетку. Я мысленно распахнула дверь.

И зверь шагнул ко мне. В ту ночь он лег рядом, положив тяжелую голову мне на колени, и растворился в моей крови. Мы перестали быть двумя субличностями, воюющими за контроль над одним телом. Разум хладнокровного спецагента Клеопатры Нова и дикие, царственные инстинкты сиамской принцессы Энигмы сплавились воедино в горниле этого опасного мира. Я перестала быть разорванной напополам химерой. Я стала цельной.

И только тогда, обретя этот абсолютный внутренний покой, сидя вечером у костра под завывание пустынного ветра, я смогла открыть дневник Глицинии Вороновой. Моей матери.

Ее почерк, летящий, живой, стал для меня единственным якорем. Я прикасалась к страницам, словно могла через исписанные листы почувствовать тепло ее рук. Она не была жертвой. Она была солнцем, которое решило светить во тьме.

Скопированный в сеть и озвученный, пусть и ее голосом, электронный дневник не мог дать мне того, что его рукописный оригинал, бережно переданный мне отцом. Кто бы подумал, что сперва мама, как древний человек, записывала все в обычную кожаную тетрадь самой примитивной шариковой ручкой. И кто-то же до сих пор изготавливает подобное для любителей.

Некоторые части записей в дневнике с начала ее беременности не были оцифрованы. Это были личные моменты. Я смеялась сквозь рыдания, читая о первых шагах моего отца на пути к «человечности».

«День 42. Мой суровый Владыка сегодня превзошел сам себя. Он где-то услышал, что земные женщины любят "зелень" в доме. И вот, этот колосс, чей взгляд заставляет лордов падать ниц, вваливается в мои покои с горшком в руках. Лицо, как у статуи, но в глазах читалась робкая надежда. В горшке сидел сиамский плотоядный фикус. Стоило мне потянуться к нему, как этот "цветочек" клацнул зубами в миллиметре от моего носа! Я отбивалась шваброй, а владыка стоял столбом, искренне не понимая, почему я не в восторге от "подарка". Когда я, наконец, загнала фикус под кровать и начала хохотать, он вдруг мягко улыбнулся. Кажется, этот хищник начинает понимать, что такое смех».

А история с ужином заставила меня плакать от нежности:

«День 58. Сегодня мы воевали с моим ужином. Он решил, что я слишком бледная, и принес мне "редчайший деликатес". Деликатес был жив, обладал шестью ногами и очень скверным характером. Эта тварь вырвалась и устроила в спальне погром, а мой лорд, вместо того чтобы просто пристрелить её, ползал со мной наперегонки по коврам, пытаясь поймать еду руками, чтобы "не повредить нежное мясо". Когда всё закончилось, мы сидели на полу, взъерошенные и злые, и он вдруг коснулся моей щеки. "Ты должна быть сильной, Глициния, чтобы выносить нашу искру", — после чего протянул мне придушенный ужин, в ожидании, что я таки съем его. В этот момент я поняла: я никогда не вернусь на Землю. Мой дом здесь, в его руках».

Финальная запись, сделанная рукой моего отца, окончательно убедила меня в их любви. Я видела, как дрожала рука, как глубоко он вжимал ручку в бумагу, оставляя рваные следы. Признание, которое, по словам матери, он так и не решился произнести вслух при их жизни.

«Моя непокорная Глициния... Ты научила меня быть живым. До тебя я был лишь функцией, холодным клинком. Ты подарила мне чудо — нашу Энигму. Нашу маленькую загадку. Я клянусь: я выжгу саму вселенную, если кто-то посмеет причинить вам боль. Вы — единственное, что оправдывает мое существование».

Я закрыла дневник, и в этой тишине пустыни, наконец, почувствовала: я не ошибка, не эксперимент. Я плод великой, чистой любви. Я мост между мирами.

Встав на ноги, я глубоко вдохнула обжигающий воздух Сиама. Зверь внутри меня поднял голову и издал беззвучный рев, который отозвался в каждом атоме планеты. Я больше не боялась.

Я активировала коммуникатор.

— Дан. Забирай меня.

Он не ответил. Ему не нужны были слова. Рев двигателей штурмового челнока разорвал небо уже через десять минут. Когда аппарель коснулась песка, он не шел, он летел ко мне.

Халидан сгреб меня в охапку, вырывая из этого мира в свой собственный. Его руки сжимали меня с такой силой, что, казалось, он хочет вдавить меня в себя, чтобы навсегда литься воедино. Он зарылся лицом в мои волосы, и я почувствовала, как дрожит его тело. От него пахло сандалом и чистым, неразбавленным волнением, которое только что сменилось торжеством.

— Моя... — хриплый, ломающийся голос, совсем не похожий на голос Абсолютного Монарха. — Никогда... слышишь, Клео? Больше никогда не проси меня так долго соблюдать тишину.

Я впилась пальцами в его плечи, чувствуя, как наше сердцебиение синхронизируется в один мощный ритм. Мой зверь и его зверь признали друг друга окончательно и бесповоротно.

— Тишины больше не будет, Дан, — прошептала я ему в губы, прежде чем ответить на поцелуй, в котором плавились галактики. — Мы возвращаемся. Нам пора забирать то, что принадлежит нам по праву.