Глава 11. Шансы и риски

— Чем могу помочь? — тут же спрашиваю разгневанную краснощекую женщину, а девочки, бросив на меня умоляющий о спасенье взгляд, тут же опускают лица под грозным натиском «смотрительницы дисциплины».

От дамы исходит волна жара и запах тяжелых, слишком приторных духов — что-то цветочное, но настолько концентрированное, что почти вызывает головную боль.

— Можете ли присмотреть, чтобы эти безобразницы стояли на коленях еще десять минут? — спрашивает дама, и это, честно сказать, странная просьба. — Мне нужно отлучиться в уборную, — добавляет она чуть тише, и теперь я понимаю, почему она все это время переминалась с ноги на ногу.

— Конечно, я присмотрю, — тут же киваю женщине.

— Только глаз с них не спускайте, не то опять что-то учудят! — рычит она напоследок и тут же берет курс в сторону ближайшего здания, то охая, то кряхтя по пути.

Я же подхожу к девочкам ближе, а они все так же стоят на коленях с поднятыми вверх руками и головы не смеют поднимать. Кончики пальцев все перепачканы чернилами, но все равно видно, что побелели — кровь отлила. Простые серые юбки смялись и испачкались землей на коленях, а легкие блузки пропитались потом от долгого стояния на солнце.

— И долго вы так стоите? — спрашиваю учениц, а они вздрагивают, будто я крикнула, а не спокойно, даже с сочувствием, обратилась.

— Почти полчаса, — нерешительно переглянувшись с подругой, отвечает брюнетка.

Она с опаской поднимает лицо — круглое, с острым подбородком, как у фарфоровой куколки, и такое же бледное. Щёки горят от жары, а на висках выступили капельки пота. Глаза голубые, красивые, но грустные и блестят от обиды и слез.

— Меня зовут Аврора, а вас? — решаю представиться девчонкам без фамилии и опускаюсь перед ними на корточки, чтобы не смотреть свысока.

— Сара, — отвечает брюнетка.

— Карин, — чуть медленнее отвечает блондинка, боязливо взглянув на меня.

Она, нужно признать, тоже красавица. Личико немного вытянутое, носик острый с маленькой горбинкой, и это придает ей какое-то особенное нестандартное очарование.

И цвет глаз не совсем понятный, то ли зеленый, то ли серый, как утреннее небо перед рассветом. От её волос, собранных в тугую косу, исходит лёгкий аромат лавандового мыла, которое есть в каждой комнате приюта.

— Вас наказали за то, что подслушивали чужие уроки? — спрашиваю я, и девочки, только что нерешительно, но с любопытством разглядывающие меня, тут же опускают головы.

— Я вам не враг. Ругать не буду, мне просто интересно, — спешу заверить их.

— В самом деле? — вскидывает голову брюнетку.

Не верит, опасается, что я заманиваю в ловушку, но это не так. Мало кто знает, но в свои юные годы, я тоже часто подслушивала уроки мальчишек, а когда это вскрылось, устроила маленькую революцию. С того ко мне и прилипали всякие забавные прозвища.

— Значит, лекарное дело? — продолжаю разговор, чтобы мы втроем тут не скучали, и с корточек перемещаюсь попой на газон.

Трава суховатая, теплая, покалывает даже через ткань платья, но не должна оставить следов.

— Это нечестно, что мальчикам можно все знать, а нам — нет, — только и бубнит брюнетка, а в ее голубых глазах вспыхивает детский праведный гнев. — Разве мы виноваты, что родились девочками?

— Нет, конечно, — соглашаюсь я, вспоминая, как в их возрасте сама задавалась этим же вопросом.

— И давно вы так уроки подслушиваете?

Молчат. Все еще боятся. Их руки начинают мелко дрожать от усталости, но они упрямо держат их поднятыми, словно даже в этом наказании хотят доказать свою стойкость.

— Когда я была в вашем возрасте, тоже случалось бегать на чужие занятия. И не мне одной. У нас была целая схема, — говорю девчонкам, и они тут же разом вскидывают головы и смотрят так, будто я признаюсь в смертном грехе.

— Вы шутите! — отрицает брюнетка, и блондинка, Карин, тут же согласно с подругой качает головой.

От резкого движения её коса перекидывается через плечо, и на конце я замечаю чернильное пятно — должно быть, остаток от спешных записей на запретных уроках.

— Зачем мне? — пожимаю плечами.

— И что за схема у вас была? — не выдерживает блондинка, хотя, точно так же как и подруга, еще настороже.

А я смотрю в их глаза и понимаю, что неспроста это недоверие живет в их головах и сердцах. Это приют. Дети, утратившие своих родных, лишенные той самой любви, что положена богами для каждого — бойцы с пеленок. И, судя по всему, уже не раз открывавшие сердца не тем взрослым и, видимо, нарвавшиеся на обман.

— Ну, нас было много в лицее. Тех, кто тоже стремился к «неположенным» знаниям. Но я не могу вам все рассказать — меня накажут, если я вас такому научу, — объясняю девочкам со всей искренностью, что у меня есть.

А они на фразе «нас было много» округляют глаза так, что становится ясно: «шайка особо опасных преступниц» состоит не только из них двоих. Так и думала.

— Вы ведь не только для себя делаете записи? — немного прищурившись, спрашиваю, и девчонки мгновенно бледнеют.

— С чего вы взяли? — напрягаются обе.

— В прошлый раз я видела других девочек, в этот — поймали вас. Вряд ли при таком стремлении к учебе, вы пропускаете занятия, значит, сменяете друг друга?

Ну все, совсем испугались. Даже воздух возле них загустел от напряжения.

— Записываете все в общую тайную тетрадь? — мягко продолжаю я, и девчонкам не остается места для маневра.

— Вы все расскажите смотрительнице? — пугается блондинка, а брюнетка тут же шипит на нее.

— Нет у нас никакой тетради! И мы только одни ходили! Не втягивайте других! — заявляет мне Сара, покрываясь невидимыми шипами, как ежик в моменты опасности.

— Я никому о ней не расскажу, — обещаю девочкам и всем своим взглядом показываю, что я им не враг.

— Тогда зачем расспрашиваете? — немного смягчившись, бубнит брюнетка, она же Сара.

— Хочу понять, насколько вы серьезны в своем стремлении к учебе, — честно отзываюсь я.

— Да была бы наша воля, мы бы всем классом ходили! И учились бы лучше мальчишек! Вы видели? Они там спят, зевают, жалуются на домашку, когда у них самые интересные уроки, а нас учат только вышивать, ходить прямо и зубрить этикеты разных округов наизусть! — с болью и едва подавляемой яростью выпаливает она.

Её руки наконец опускаются, не в силах больше бороться с усталостью, и она массирует запястья, покрасневшие от напряжения. На указательном пальце виднеется мозоль от пера — прямое свидетельство того, как много часов она провела за учебой.

Смотрю в ее голубые глаза, и где-то там, в отражении, вижу прежнюю себя. Но у меня были мать и отец, были те, кто поддерживал мои самые безумные идеи, а у этих девочек — совсем никого.

— А что нам с этого, леди Аврора? Кто знает, в какую семью мы попадем? Вдруг денег на лечение совсем не будет, так и помрем? Почему девочкам нельзя изучать лекарское дело? Хотя бы для себя! — искренне негодует она, и мне нечем возразить ей в ответ.

Сара права. Права во всем, что сейчас сказала. И, пожалуй, не каждая взрослая госпожа способна мыслить так чисто и четко, как эта юная пятнадцатилетняя девочка.

Мир, в котором я жила совсем недавно, не видит таких. Там избалованные наследницы изучают все тонкости моды, подбирают сервизы для приемов, учатся томно хлопать ресницами на балах, и главная их задача — удачно выйти замуж. За статус. Им не нужно думать о лечении или выживании, так как у их ног почти что весь мир.

Но эти девочки — другие. И даже пугает то, насколько правдиво они видят свое будущее уже сейчас. Бегают на уроки, зная, что их накажут, вместо того чтобы делать друг другу прически и беззаботно болтать о погоде.

Я тоже бегала в свое время, но вовсе не из-за того, что остро в чем-то нуждалась. Вовсе не из-за того, что от этого могла зависеть моя жизнь. А потому, что у меня были какие-то амбиции, было свое видение мира и справедливости. Я не сражалась за жизнь, я сражалась за право сделать ее лучше.

А вот девочки… В их случае все куда серьезнее, оттого к горлу подкатывает ком.

— Молчите, леди Аврора, — притихнув после вспышки гнева, горько тянет Сара. — Не понравился наш ответ?

Спрашивает она, а юные полные безысходности голубые глаза говорят совсем другое: «Зачем вы полезли в душу, если все равно ничем не можете помочь?».

Не могу. Не должна, учитывая, что я здесь без году неделя, и моя собственная жизнь висит на волоске, но… Решительно поднимаю на девочек взгляд и говорю то, что не стоило бы говорить.

— Что бы вы сделали, если появился бы хоть крохотный шанс посещать занятия легально?! — спрашиваю девочек, и у них такой шок, что даже дышать перестают, а немного погодя, переглядываются и недоумевающе смотрят на меня.

— Не шутите. Разве такое возможно? — сердится Сара, в то время как в серо-зеленых глазах Кэрон вспыхивают искры.

— Гарантии, разумеется, нет. Но если не попытаться, тогда точно ничего не изменится, — осторожно подбирая слова, продолжаю я.

Мне хочется им помочь. Очень. Но дать надежду, а затем разбить — слишком жестоко, поэтому нужно с самого начала быть честной.

— О чем вы? — хмурятся девочки и готовятся слушать во все внимание.

Подвигаюсь к ним поближе, хотя нас и так никто не услышит, и начинаю маленький рассказ:

— Пятнадцать лет назад случился первый и, наверное, единственный, прецедент. Ученицы Пятого лицея Восточных Земель, после того как их поймали за нарушением Устава в том же самом смысле, что и вас, написали прошение директору, чтобы им позволили посещать мужские занятия, как дополнительные. Скандал был тот еще, даже до столицы, в само министерство, дошло, — шепчу девочкам, а они так выкатывают глаза, будто я что-то невероятное повествую.

Хотя чего уж тут? История в самом деле была невероятной, учитывая еще и то, что случилась она пятнадцать лет назад, когда даже женских комитетов не было. Их только-только планировали открывать.

— И чем же все закончилось? — затаив дыхание, спрашивает блондинка и смотрит так, будто готова поверить в чудо.

Брюнетка менее доверчива, молчит, но ждет, на самом деле, того же.

— Ну, наказали нас, конечно, но разрешение дали. С оговоркой, — тут же предупреждаю я. — Посещение не давало нам права ни на что, кроме тех знаний, что мы могли получать. Ни экзаменов, ни возможностей.

— Тогда зачем все это?

— Какой интересный вопрос. Ради самих знаний. И поверьте, они, на самом деле, пригодились мне в жизни, — говорю девочкам, вспоминая, как мы часами разговаривали с мужем о том, что девочкам было знать не положено, и я гордилась тем, каким замечательным собеседником была, хоть на людях особо много знаний и не демонстрировала.

Даже на миг теплее стало на душе, но это тепло тут же накрыло суровой лавиной реальности. Нет больше тех дней, и никогда не будет. Но знания остались со мной. И пусть меня и близко к важной должности не пустят, но это не отменит опыта и багажа знаний.

— Вы сами сказали, что лекарское дело интересно потому, что не знаете, куда закинет вас судьба, — говорю девочкам, и они, немного подумав, кивают.

Ага, амбиций все-таки больше, чем показалось сначала. Но это скорее хорошо, чем плохо. Главное — просто не спешить.

— Значит, если мы соберем девочек и напишем письмо директору, нам могут разрешить тихонько слушать уроки и не станут больше гонять и наказывать? — робко, но с надеждой спрашивает Кэрон.

— Ага! Конечно! — фыркает Сара. — Директор только и ждет головной боли от беспризорниц, как мы. Он даже читать его не станет, а нас накажет.

— А вдруг нет?! Когда приют купил этот пугающий лорд, многое, что стало меняться. Вон ремонт сделали, матрасы новые купили, а ты говорила, что помрем с клопами. Даже учебники новые принесли. И учителей бестолковых прогнали, — перечисляет блондинка, а я мотаю на ус.

Это она про лорда Гардера? Он так постарался? Впечатляет до самой глубины души. При том что всего полгода у руля. А я думала, намного больше…

— Может, получится? — тянет блондинка, заканчивая перечень заслуг.

Но брюнетка ей не отвечает, смотрит на меня в духе: «вы старшая, вы и говорите, что делать». Колючая, но милая.

— Хотела бы я вам сказать, что все будет легко, но нет. Могут рассердиться, могут наказать. Система, даже устаревшая и давно изжившая себя, очень трудно перестраивается на новый лад, иногда не с первого раза и даже не со второго. Мелкими шажками. Я рассказала вам о способе, но принуждать не смею. Решение должно быть исключительно вашим. И каким бы оно ни было, я поддержу и помогу всем, чем смогу, — обещаю девочкам.

— Поддержите? — выхватывает из моих слов лишь одно Сара, и я киваю.

— Не торопитесь с мыслями, хорошенько все обдумайте. И если захотите, найдите меня, — говорю девочкам, затем, взглянув на небо, поднимаюсь на ноги. — Время наказания давно прошло. Идите отдохните и хорошо поешьте.

— Спасибо!

— Спасибо, Аврора! — выкрикивают чуть ли не хором и уносятся прочь на молодых и крепких ногах, в то время как мои прилично затекли.

Тяжело, ох как тяжело жить без ипостаси, когда всю жизнь она была частью тебя, еще и напитывала силой. Но все в этой жизни можно пережить. А может, даже что-то изменить.

Улыбаюсь, глядя в сторону, куда убежали девчонки, и даже чувствую себя в душе чуточку моложе. Что бы они ни решили, я помогу. Я дала слово.

С такими мыслями и разворачиваюсь, чтобы продолжить рабу, как замечаю среди белых колонн темную статную фигуру. Господин Гардер?

После слов девочек становится вдвойне неловко за свои слова, потому и решаю, что будет правильным хоть как-то исправить ситуацию. Допустим, рассказать о том, как здорово о нем отзываются подопечные, и извиниться за утренний инцидент, что будет не так просто как первое. Но, наверное, нужно.

Потому и ступаю в сторону здания с колонами, как лорд Гардер вдруг разворачивается и уходит. Он точно видел меня, и его никто не позвал, не отвлек. Он просто ушел.

«Быть может, не желает меня видеть?» — возникает мысль в голове: «Или не узнал издалека?». Непонятно. Но выражение его лица было холодным, впрочем как и всегда. Или чуточку холоднее.

Что ж, сама виновата. Мне дали работу, так что буду выполнять ее как следует, или даже лучше. Это и будет настоящая благодарность вместо натянутых слов. Вдруг он вообще не любит общаться? Потому местные и удивились, что я рядом умудрилась постоять?

Остаток дня проходит спокойно. Как и все последующие дни. Эми чувствует себя намного лучше. В четверг привожу ее к лекарю лично, и он ставит весьма позитивные прогнозы, но сроков пока не уточняет.

Аккурат после визита направляюсь с дочкой и Лилу в столовую залу, как вдруг к нам летит целая стайка адептов.

— Аврора! Автора! — окликают они и тут же окружают нас со всех сторон.

— Вы чего? — пугается Лилу, глядя на молоденьких девиц с горящими глазами.

— Мы обо всем подумали! Мы решили! — выпаливает Сара с таким огнем в голубых глазах, что смотреть на нее крайне непривычно.

Нет ни ее «колючести», ни присущего недоверия, напротив — она будто горит надеждой и решимостью изнутри, оттого такой яркий свет в ее глазах.

— Вот! — протягивает брюнетка листок, исписанный с самого верха донизу именами и фамилиями воспитанниц.

Беру этот самый список, насчитываю почти двадцать. Неплохо.

— И с другой стороны! — спешит подсказать мне брюнетка, и, развернув лист, нахожу еще двадцать восемь, а последние имена прописаны так мелко, будто пытались изо всех сил их вместить.

Итого сорок восемь. Я думала, даже тридцати имен не найдется, но, согласно прошлому опыту, должно быть двадцать пять желающих, чтобы подать заявку, а мы с лихвой преодолели этот рубеж.

— Что, мало? — спрашивает Сара, а сама на месте устоять не может от перевозбуждения и нервов. — Некоторые боятся, что огребут, но тоже хотят. Если нужно, мы еще раз с ними поговорим.

— Не стоит, этого вполне хватит, — говорю девочкам, а они смотрят на меня так, что появляется чувство, что если я не получу для них этот шанс, то сам мир рухнет в Бездну.

— Что дальше, леди Аврора? Нам нужно где-то встать всей толпой? У окна? У главного входа? — суетятся девочки, и, кажется, они так долго обсуждали, боялись и мучились, что, наконец-то решив, собрались идти хоть на крайние меры.

Хотя, не все из них. Некоторые девочки, стоящие позади толпы, поглядывают с опаской, будто подписались, но не особо веря в успех, будто готовятся к худшему, но все же согласились попробовать.

— Нет, никаких таких мер мы предпринимать не будем, — говорю девочкам, а Эми в это самое время начинает возмущаться, мол, мам, что тут происходит?

Потому опускаюсь к ней и беру ее теплые сухие ручки в свои.

— Происходит маленький первый шаг к хорошим переменам, — шепчу ей, смотрю в васильковые глаза и понимаю, что обязана постараться в этот раз как никогда.

Эти девочки, что набрались храбрости, и даже Эмили… Это все будет ради них.

— Что тут за столпотворение?! — раздается громкий голос смотрительницы, и девчонки тут же вздрагивают, оборачиваются, а затем одна за другой бегут за мою спину, как за щит.

Но идет к нам не только смотрительница в сиреневом едва не лопающемся платье, но еще и сама госпожа заведующая в ее компании. Мадам Розен, вечно облаченная в темно-серое строгое платье, останавливается в нескольких шагах от меня, окидывает холодным взглядом с головы до ног и обратно и останавливается на желтом листке у меня в руках.

— Леди Аврора, не желаете объяснить, что здесь происходит среди белого дня? — спрашивает она строго и холодно, в то время как смотрительница буквально на глазах пышет злостью, да только кричать на девочек, пока говорит старшая, не может.

— Если позволите, я все подробно объясню в кабинете? — выпрямив спину и придав голосу вежливый деловой тон, сообщаю я, а затем оборачиваюсь к девочкам: — На занятия не опоздаете? Поспешите. Дисциплину никто нарушать не должен!

— Ах да! Точно! — Тут же понимают мой сигнал и разбегаются стайками кто куда, а смотрительница только и успевает сделать пару шагов, да шикнуть что-то в духе: «Кто отпускал?! Куда?!».

Но у девочек лишь пятки сверкают.

— Госпожа заведующая, вы видели? Ускакали, не объяснившись! — жалуется смотрительница Розен, а затем кидает обиженный взгляд в меня. — Вы зачем их отпустили?

— Я не знала, что их нужно задержать. Они ведь ничего не сделали, да и занятия вот-вот начнутся, — максимально спокойно и вежливо отвечаю даме.

Скандал мне ни к чему. У меня цель сделать так, чтобы девочек допустили к урокам. Это маленький, но самый сложный первый шаг.

Попытка проломить систему, и если удастся повторить трюк в молодости, если получится дать девочкам этот шанс, то дальше уже будет проще. Ведь самое сложное — сделать первый удар по гвоздю, а когда он войдет, работа пойдет быстрее.

— Кхм, — госпожа заведующая не отвечает, но по ее лицу понятно, что она недовольна моим поведением.

Хотя чего уж лукавить? Даже если бы я ничего не сделала, она все равно была бы недовольна. Нашла бы к чему придраться.

— Следуйте за мной, леди Аврора, — велит она и, не дожидаясь ответа, разворачивается на пятке, и направляется в сторону администрации.

Я тут же прощаюсь с Эмили, подмигиваю ей, мол, все будет хорошо.

— А ты куда? — успевает спросить она.

— За светлым будущим, солнышко! Пожелай мне удачи. — Чмокаю в макушку, пахнущую яблоками и медом, и тут же спешу за заведующий.

«Не умеет твоя мама жить тихо», — только и доносится мне в спину возглас Лилу, но это сейчас последнее, что меня беспокоит. Пока поднимаюсь по белокаменным ступеням к порогу администрации, готовлю внушительную речь для Розен, вот только, едва мы оказываемся в пустом холле, как заведующая останавливается и резко оборачивается ко мне:

— Думаете, я не знаю, что вы затеяли? — рявкает так, что часы с кукушкой брякают на белоснежной колонне.

— Мне доложили о том, что подопечные из женского общежития что-то замышляют, леди Аврора. И в первую очередь, зная о вашем прошлом, я подумала на вас, но отмела эту идею. Вы же не настолько глупы, чтобы ввязываться в подобные мероприятия, едва тут объявившись? Что это за бумажка?! — отрезает она строго и тычет пухлым пальцем в лист.

— Прошение на свободное посещение девочками лекций по лекарскому делу, как дополнительных занятий, — сообщаю Розен, и у нее глаза наполняются таким гневом, что смотрительница, побледнев, отступает на два шага назад.

— Вы с ума сошли?! — рявкает Розен. — Вы сами тут прячетесь, потому и приказ всем о вас ни слова никому не говорить, так еще и проблемы создаете?! У вас дочь, если вы забыли! Хотите оказаться на улице?

— У меня дочь, как вы верно подметили. И я хотела бы, чтобы у нее была возможность получать полезные знания, как и у всех других. И эти девочки ходят тайком на запрещенные лекции не со злым умыслом, а потому что хотят выжить в мире, который для них опаснее, чем для нас с вами, — говорю даме. — К тому же, позволю себе напомнить, ваша дочь тоже стремилась к знаниям.

— Вы…! — вспыхивает Розен. — Не смейте приплетать сюда Амелу! Она хорошая воспитанная девочка, которая знает свое место! У нее благородный муж, хорошая семья и статус! И она знает этому цену, в отличие от вас, леди Аврора! Вместо того чтобы учить девочек женским обязанностям, вы потакаете их дурным слабостям! Сами устроили бунт, сбежали, как я могу полагать, теперь и других испортить себе под стать хотите?!

— Испортить? Это чем же лекарское дело и попытка бороться за свои права портят человека?

— Не человека, а женщину, леди Аврора!

— А женщина у нас не человек? Вы не человек? Или вы, смотрительница? — Кидаю взгляд на полную даму, которая сейчас стоит с таким видом, будто язык проглотила. А обычно ведь вспыльчивая. Неважно. — Может, и дочь ваша не человек?

— Леди Аврора, вы забываетесь!

— Я опомнилась! Я тоже когда-то вышла замуж и отреклась от всех своих идей и мечтаний, чтобы соответствовать статусу жену. И я была лучшей, даже получила похвалу от самой королевы, но чем это обернулось? Вы сами видите. Муж взял вторую жену, потому что имел право. Потому что она моложе и яркости в ней больше! Дадут боги, вашу дочь не постигнет та же участь, госпожа Розен. А если нет? До какой поры мы, женщины, будем сидеть тихо, надеясь, что нас выберут? До какой поры будем забывать про себя, лишь бы угодить? Разве наши головы работают хуже, чем у мужчин? И я сейчас не про революцию говорю, а про выживание, леди Розен! Завтра эти девочки могут оказаться в очень бедных семьях, где нет денег на лекарей. Завтра от них могут отказаться, и у них нет родителей, которые бы их приняли назад. Так почему мы отказываем в том, что может спасти им жизнь? В образовании, госпожа Розен! — выпаливаю с таким чувством, с такой болью, что даже голос проседает на хрип, а глаза щиплет от слез.

Заведующая молчит. Смотрительница вообще не дышит, а я… Меня сейчас настолько переполняют эмоции, что, кажется, еще миг, и они захлестнут с головой.

— Госпожа заведующая, посмотрите. Здесь сорок восемь имен девочек, которые знают, что их могут наказать за одну только попытку подать прошение, но они… Они решились на это. Их храбрость, их отчаяние ни о чем вам не говорит? — спрашиваю и смотрю в глаза женщине так, что даже айсберг бы растаял.

И она… И она потихоньку начинает снимать свою ледяную маску, но вдруг вздрагивает. Смаргивает и вновь устремляет на меня свой злобный взгляд.

— Уму непостижимо! Вы хотите заморочить мне голову? Хотите, чтобы я поставила свою честь под удар, пойдя у вас на поводу, как в прошлом? Нет уж, леди Аврора. Выбросьте эти глупости из головы, иначе, если директор узнает, первой вылетите отсюда! — рычит она. — А если лорд Гардер?! О боги, даже думать об этом не хочу! Есть правила, леди Аврора, они нерушимы веками, не забывайте об этом!

— Но однажды у нас ведь получилось? Вспомните, сколько счастья тогда было в глазах ваших учениц и вашей дочери? — напоминаю госпоже, ибо не хочу сдаваться.

Не могу. Не имею права. Ради сорока восьми девочек, ради Эмили, ради будущего всех женщин — мне нужен этот первый шаг! Он нужен нам всем!

— Леди Аврора, вы…, — уже мягче начинает заведующая, как вдруг застывает, заметив кого-то за моей спиной.

Тут же бледнеет пуще смотрительницы, ставшей похожей на статую, а затем дрожащим голосом шипит мне:

— Вот вы и допрыгались, леди Аврора!