Глава 13 · Он · Чертовски хочется курить

Сегодня приходится колотить боксерскую грушу вдвое дольше, чтобы выпустить пар. После встреч с любимым папочкой так всегда. Злость из небольших искр разгорается в неконтролируемый пожар и выжигает меня изнутри. Вспоминая, как открыто и показушно он хвастался мной перед репортерами, занимающимися его продвижением, я поддаюсь внутреннему желанию отлупить снаряд. У меня аж кипит в груди. Но я сдерживаюсь, потому что такая тренировка пользы не принесет. Только выдохнусь. Отталкиваю грушу от себя, делаю вдох, а после – серию комбинированных ударов, отрабатывая скорость.

Пот заливает глаза, мышцы горят огнем, кровь бурлит под кожей, но я не останавливаюсь. Знаю, что сам виноват, сам согласился участвовать в роли идеального сына в его пиар-кампании. Сам улыбался перед камерами, никто не держал дуло у моего виска. Бью мешок, а не толкаю, как учили. И еще, и еще, и еще. Легко не сдаваться, когда перед глазами стоит довольная рожа моего папочки, который будто бы всегда знал, что рано или поздно я сам приду. Сука! Останавливаюсь с громким рычанием. Обнимаю грушу, упираюсь в нее мокрым лбом. Пытаюсь не задохнуться и усмирить сокращающиеся легкие.

– Эй, мужик! – Кто-то хлопает меня по спине и тут же стонет, что я потный и мокрый. – Ты загнать себя решил? Кого так мутузишь?

– Лучше бы Савельева…

– Да, этому бы не помешало навалять…

– Конченый…

Смахиваю перчаткой пот с носа, зубами расстегиваю ее и смотрю на парней из футбольной команды, которые столпились вокруг меня. Кто-то, с кем нормально общались, даже тянет руку пожать, другие просто кивают или здороваются вслух. Да тут почти все, кроме…

– Слушай, Романыч. – Так меня зовет только Андрей, который всем прозвища выдумывает. Самого его называют Дроном. – Савельева гнать надо, он уже всех достал.

Что ж, надолго парней не хватило. Меня не было только на одном товарищеском матче и нескольких тренировках.

– А я тут при чем? – огрызаюсь, потому что не в настроении перемывать кости идиотам. Не стоит потраченного времени.

– Давай-ка ты возвращайся к нам.

Странно это слышать от него – Андрей капитанскую повязку получил после меня. Я думал, он уж точно будет не рад мне. Смотрю ему за спину: парни стоят напряженные. Каждому не терпится высказаться.

– Ты знаешь, я не сам ушел, тренер…

– Михалыч уже волосы на себе рвет, а у него их почти не осталось. Но он мужик гордый, сам понимаешь, не придет просить тебя вернуться. Завтра вечером тренировка, и если ты решишь…

Завтра пятница. Конкурс. Ларина.

– Завтра я не могу.

– Брат, ну ты-ы… – тянет тот, с досадой вскинув руки.

– Он на меня наехал, мол, я криво бью, потому что… нерусский, – с запинкой негромко говорит Давид.

Он хороший полузащитник и дело свое знает. Молчаливый, скромный, но всегда четко выполняет указания и носится по полю, как метеор.

– Только выразился не так мягко, – поддакивает Андрей, заводя толпу. – Да он лезет ко всем, нарывается, учит жизни, а сам играет как мешок с навозом.

– Ага, а еще к моей Юльке на трибунах подкатывал.

– Ни стыда ни совести…

– Не по-пацански себя ведет…

– Нужно ему объяснить…

– Так объясните, – пожимаю я плечами, чуть остыв. – Вас толпа – он один. В чем вопрос?

Расталкиваю парней, пробиваю себе дорогу на выход. Они недовольно возмущаются мне вслед, но сейчас не до них. Справятся. Мне нужно в душ и домой – поспать хоть немного. Взбодрившись под холодной водой, переодеваюсь и записываю в заметки очередной фильм, что пришел на ум, помимо нетленки от Гая Ричи. Сейчас это «Знакомьтесь, Джо Блэк» с несравненным Энтони Хопкинсом. После того вечера с Лилей я фиксирую все, чтобы ей легче было запоминать. Раньше не задумывался об элементарных вещах, даже о том, что и кто мне нравится, а сейчас с ходу не смог не то что вспомнить, но и придумать. Поэтому пишу. Скину ей вечером, она обещала тоже подготовить краткое резюме, которое я должен выучить.

Дома, не успев войти, спотыкаюсь о Лизины сапоги, валяющиеся в проходе, вместо того чтобы стоять на обувной полке. Слышу уже знакомую мелодию из заставки «Поттера» и собираюсь отчитать ее для профилактики, но нахожу не на диване, а за баром с деревянной штукой, на которую натянут лист бумаги. Нижний край рамы уперт ей в живот, остальная часть лежит на стойке, и Лиза что-то рисует там, не глядя в экран, где мальчик, который выжил, пытается победить того, кого нельзя называть. Она так увлечена, что не слышала, как я вошел, а я не хочу ее прерывать. Поэтому, не здороваясь, иду к себе в комнату. Она заговаривает со мной, когда через час, так и не заснув, я выхожу перекусить.

– Ты сегодня снова пропустил пары.

Из ее уст это звучит как наезд. Точно маме подражает. Скоро за моими оценками следить начнет?

– Ага. – Ставлю чайник, достаю коробку с чаем и отвечаю ей тем же тоном: – Когда ты научишься покупать, а не только потреблять продукты? Трети пачки уже нет, а я вчера только принес чай.

– Это ты у нас юный Марк Цукерберг и потенциально богат, вот ты и покупай. А вообще ты тему-то не переводи, я подписана на папин профиль.

С этого и нужно было начинать, а то заходит издалека.

– И?

Достаю нарезанные Тимом заготовки для сэндвичей, сооружаю нечто более-менее съедобное и ставлю в микроволновку, чтобы разогреть.

– В духовке вкуснее будет, но вопрос в другом: что ты делал у папы в офисе и сколько он тебе заплатил за участие в съемке?

– Ты же знаешь, деньги меня не интересуют. – Жду, пока раздастся щелчок, и с нетерпением достаю тарелку. Запах разогревающегося бутерброда запустил процесс слюноотделения, и у меня свело желудок. – Выполнял семейный долг.

Я смачно кусаю угол сэндвича и тут же шиплю, потому что обжигаю расплавившимся сыром язык, но это меня не останавливает. Как Альф, у которого восемь из десяти органов, по его собственному утверждению, желудки, моргаю – и еды уже нет, а я все еще голодный. Снова лезу в холодильник, пока Лиза с укором наблюдает за мной.

– Скажешь, за что продал душу дьяволу?

Обожаю нашу семейку. Я не отвлекаюсь от второго сэндвича. Жую его, прикрыв глаза и мыча от удовольствия.

– Ладно, не хочешь – не говори, я все равно…

Ее прерывает заглавная тема из «Гарри Поттера», которая стоит у нее на звонке.

– Да, мам.

Прекрасно, это надолго. Уже собираюсь по тихой грусти скрыться в недрах квартиры, когда Лиза меня окликает:

– Эй, брат с секретами, это тебя!

Она протягивает мне телефон, а я, вернувшись, без слов спрашиваю у нее, что случилось. Лиза безразлично пожимает плечами, не собираясь отмазывать меня, как обычно делает, и утыкается в рисунок.

– Добрый день, мой прекрасный сынок. – Мама произносит это с явным сарказмом.

– Та-ак, начало мне уже не нравится. Что стряслось, мам?

– Ничего. – Загадочная такая. – Просто ты трубку не берешь. – Да, потому что телефон в спальне. – А отец нашептал мне, что ты решил ему помочь.

Ну вот, знал я, что без него здесь не обошлось.

– Ты молодец, все делаешь правильно, только… ты же в курсе, что между Лейлой Андреевной и Лилией Лариной, которой ты помогаешь, возникло ма-а-аленькое недопонимание.

Так, намек понят, и это уже интереснее. Я оглядываюсь на Лизу и отхожу к окну, чтобы она не слышала подробностей.

– Думал, ты не в курсе о Лейле, – удивляюсь я.

Знал, что мама интересуется моей личной жизнью, но не понимал, насколько глубоко.

– Дань, я в курсе всего, что происходит на моем факультете.

Значит, отец говорил правду? Она все знает о его телках и ее все устраивает?

– В общем, я бы могла вмешаться, но, думаю, тут лучше…

– Да, я разберусь, – перебиваю ее. – Спасибо, что предупредила.

– Не наломай дров. Люблю тебя.

– Ага, и я.

Вешаю трубку и зову сестру:

– Лиз, что конкретно у вас с Лилей на психологии произошло?

– Ты имеешь в виду эргономику? – Забыл, что у них Лейла другой предмет ведет.

– Да.

– Ну…

Через полчаса я уже подъезжаю к универу, в котором появляться не собирался. Смотрю на время – как раз пары должны закончиться. По счастливой случайности, сегодня еще и четверг. Думаю о том, как сильно ошибался в Лейле, потому что мог назвать ее какой угодно, но не подлой. А этот удар предназначался мне, не Лариной. Хотя я давно уже понял, что Лейла считает себя бедной, несчастной и обиженной жизнью.

По ее рассказам, она рано выскочила замуж за крутого профессора на кафедре психологии, от которого все были без ума. Он казался ей выгодной партией: статный мужик на двадцать лет старше, богатый на фоне нищих студентов – с двушкой в центре и на машине, а не с проездным на автобус. Да, она была уверена, что сорвала джекпот, так как всю жизнь мечтала сбежать от матери, с которой они плохо ладили. Это в ее стиле – бежать и бояться остаться одной.

С тех пор прошло много лет, но, видимо, мало что изменилось. Живут они в той же хате, которая давно не видела ремонта, профессор-муж ездит на старой тачке и превратился в тыкву: рано облысел и отрастил брюхо, я видел его пару раз около их дома. Лейла втайне от него пьет противозачаточные, и ее вечно палит свекровь, которая живет с ними. Но все это не дает ей права вмешиваться в мою жизнь и гадить Лиле, которая здесь вообще ни при чем.

В аудиторию я залетаю злой как черт. В дверях сталкиваюсь с кем-то из студентов, но шлю его лесом, когда тот пытается качать права. Мне плевать на то, что мы еще не одни. Я с ходу требую от нее ответа:

– Что. Ты. Творишь?

Лейла оборачивается на студентов, провожает их взглядом, выжидает паузу. Ее глаза бегают, но образ держит до победного.

– Что вы себе позволяете, Романов? Смените-ка тон.

Понятно, так просто мы не разберемся. Она готовится к обороне: выпячивает вперед грудь, куда настойчиво намекает взглянуть кулон в виде стрелки вниз, задирает к потолку нос и сильнее распахивает глаза. Она знала, что рано или поздно я приду, и сейчас вижу в ее взгляде удовлетворение. Это была провокация, на которую я повелся. Сбавляю обороты, выдыхаю, приподнимаю брови в ответ, мол, ты серьезно? Влепила тройку девчонке, которая надрывается ради учебы, чтобы поднасрать мне?

– Пожаловалась, да? – Лейла кривит губы, будто ей мерзко об этом говорить. – Твоя пигалица.

– Она не в курсе, что я здесь.

– О, так ты нынче благородный рыцарь в сияющих доспехах? – Она заливисто смеется, и звук, отражаясь от стен, неприятно вибрирует где-то за ребрами.

– Не дури, давай покончим с этим. Ты зашла слишком далеко.

– А ты превратился в послушного щенка, который носится с этой малолеткой! И я еще даже не начинала. У меня, знаешь ли, много знакомых преподавателей в университете…

– Ты вылетишь из него, – говорю жестко. Не собирался опускаться до ее уровня, но разговор принял самый неприятный оборот. – При любом раскладе.

– Наябедничаешь мамочке? Так я тоже могу. Рассказать, как ее муж…

– Тогда твой муж получит подробный отчет о четвергах.

Мне самому противен этот взаимный шантаж, но я не могу уйти и забить. Не тогда, когда дело касается… не меня. Лейла чуть вздрагивает, на мгновение отводит глаза.

– Так вот оно что, – догадываюсь я. – Он уже. Узнал.

Она стискивает зубы:

– Я сама ему сказала, когда его мерзкая мамаша в очередной раз стала обливать меня грязью. Он не верил. Пришлось доказывать. Как хорошо, что я не удалила фотографии твоего члена из скрытых снимков.

– Это какие?

Я ей ничего подобного не присылал, не страдаю такой фигней, а Лейла пожимает плечами:

– Сделала парочку. У тебя в душе.

Ее голос опускается до шепота, которым меня соблазняла. Ей кажется, что я смягчаюсь и ведусь, потому что не нападаю в ответ. Она уверена, судя по плавным движениям, что сумеет и в этот раз меня увлечь. Она мне не противна, но мне ее жаль. Наблюдаю за тем, как Лейла тянется ко мне, заигрывая без слов. Как будто на что-то надеется. Как кладет ладони мне на грудь, а сердце не отзывается. Ему ровно.

Она только касается моих губ, когда я слышу «извините» где-то в дверях. Отталкиваю ее, а Лейла и сама отпрыгивает от меня на метр. В руках у меня остаются ключи из кармана ее джинсов. Это ключи от ящиков. Я сотню раз видел, как она запирает там ответы на тесты и прочие типа важные бумажки. Наивная, ответы давно передают друг другу по наследству – старшие студенты младшим. Мы даже в «Неуча» не забивали их, потому что зачем?

И пока Лейла изображает, что очень занята поиском совести на дне дамской сумки, я сажусь и проверяю один ключ за другим. Их всего-то четыре. Даже не спешу, пусть Лейла все видит. Не выцарапает же она мне глаза, пока ищу доклад Лариной? Хотя кто ее знает.

– Не там ищешь, – звучит злое и холодное за спиной. А когда поворачиваюсь, она достает из сумки и швыряет мне бумаги прямо в лицо. – И я уже сдала табели, оценку твоей подружке не исправлю.

– Мне плевать, как ты организуешь и что соврешь, но ты сделаешь это, – говорю твердо, чтобы понимала: я не шучу. Потом, захватив работу Лили, размашистым шагом направляюсь вон из аудитории, а Лейла не унимается.

– Он меня выгнал! И куда мне теперь идти? – кричит вслед с надрывом в голосе.

– Меня не волнует, – не оборачиваясь, говорю я.

Выхожу в коридор, останавливаюсь у окна, закидываюсь жвачкой, чтобы перебить острое желание закурить. Что-то в прямом смысле гавкает где-то поблизости, но, когда поворачиваю голову, успеваю увидеть только мелькнувший за поворотом силуэт. Да и хрен с ним. Утыкаюсь лбом в холодное стекло – это приятно. А улыбающийся с наклейки на окне Санта-Клаус – нет. И рождественский ангел рядом с ним больше похож на свинью. Кто вообще украшал универ?

Не к месту вспомнив о фильме «Город ангелов» с Кейджем, который смотрел в прошлом году, быстро записываю его в заметки, где скопилась уже приличная доза информации. Такими подробностями я не делился ни с кем, но сейчас отправляю Лариной. Спускаюсь по лестнице, сажусь в машину и проезжаю мимо «Кофе по любви». Лиля сегодня не работает, а то бы зашел к ней. Наверное. Это уже вроде как стало традицией. Но девчонки там нет, поэтому я сильнее выжимаю педаль газа и настойчивее жую сладкую жвачку, чтобы хоть как-то забить цветочный аромат, который мерещится везде. И чертовски раздражает.