Глава 14 · Она · Интимная репутация Романова
Я надела свою самую дорогую одежду. И пусть это ничего не значит, потому что я покупаю шмотки только с большими скидками, и пусть пиджак не сочетается с брюками оттенком синего, но я все равно должна чувствовать себя увереннее, так? На мне свежая, почти не ношенная рубашка, которую я сумела спасти отбеливателем после Веты. У нее даже воротничок не поломан – стоит идеально. На мне новый галстук, с которым выгляжу строже. Я наконец нормально вымыла голову не холодной водой (правда, и не горячей, скорее, чуть теплой со слабым напором). И я официально попросила маму разрешить мне воспользоваться ее красной помадой. Тогда почему даже с любимыми локонами и идеальным контуром губ у меня все равно дрожат коленки, когда я поднимаюсь к концертному залу? Который, к слову, концертным до сих пор никак не привыкну называть после школьных актовых. В концертном, по идее, должен Билан выступать, а не мы с Рафом.
Его я, кстати, замечаю издалека – еще бы, Романов возвышается над всеми на голову. Вижу его и быстро перечисляю про себя его любимые фильмы, список которых он скинул мне вчера вечером. Это чтобы напомнить себе: я готова к интервью. Все пройдет хорошо. Уверена, мы не первые, кто затевает подобную аферу, да? Нервно тихо смеюсь, потому что легче от этой мысли не становится.
– Почему ты в джинсовке? Планировали же нормально одеться!
А вот когда выпускаю пар, ругаясь на Рафа, становится чуточку, но легче.
– И тебе здравствуй, – здоровается он со мной, молча расстегивает куртку и демонстрирует мне белую рубашку.
Он даже побрился. Вместо брюк на нем, правда, темные джинсы, но ладно уж, сойдет. Почти так, как мы договаривались. Раф приподнимает брови, явно ожидая от меня чего-то вроде извинений, вот только не дождется.
– Моя любимая песня? – бросаю ему с вызовом.
Эффект неожиданности, так сказать. Он должен помнить ответы, если я разбужу его посреди ночи. Хотя я, конечно, не собираюсь. Тем более ночью. И все же лучше бы ему знать…
– «Only Hope» Мэнди Мур, – не напрягаясь, отвечает он, а значит, читал то, что я присылала. – Я, кстати, послушал. Сопливая.
Неважно, что он думает. Выдыхаю, потому что у нас есть шанс.
– Чего я боюсь?
– Высоты, – радует меня Раф, только ему я об этом не скажу.
И конечно, это не то чтобы правдивый ответ, потому что мой самый большой страх другого рода. Он скорее о том, что я не справлюсь с трудностями и навсегда останусь сильно ограниченной в ресурсах в тесном шалаше с моей семьей. Но акрофобия звучит красиво и делает меня милой и уязвимой.
– Ты слишком серьезно относишься к конкурсу, мы более чем готовы.
– Ладно, пошли.
Я уже тяну на себя дверную ручку, когда Раф одергивает меня, и приходится сделать шаг назад.
– Эй! – вскрикиваю от неожиданности, и многие из собравшихся, кстати, успевают обратить на нас внимание.
Тут же начинаются улыбки с перешептываниями. Вот, ей-богу, будто сериал смотрят.
– Ну, что такое? – с явным недовольством выдаю я.
– Выдохни.
– Что? – хмурюсь, потому что не понимаю Романова, который смотрит на меня, приподняв брови.
– Выдохни. Ты похожа на ту рыбину.
– Какую рыбину? – начинаю заводиться я.
– Фугу или как ее там. Которая раздувается от опасности.
Черт. Сразу ощупываю свое лицо.
– Я раздулась? Так сильно видно мешки под глазами? Я плохо спала ночью…
Тут же лезу в сумочку за пудреницей, в которой и пудры-то не осталось, но я по-прежнему ношу ее с собой, чтобы использовать как зеркало. А Раф перехватывает мои руки и заставляет посмотреть на себя.
– Я об этом и говорю. Выдыхай. У тебя паника в глазах.
А у тебя чертово голубое море!
– Кстати, ты носишь линзы или как? – сощурившись, спрашиваю его. В прошлый раз он мне не ответил.
– Не ношу.
– Так и думала. – Сдаюсь и обмякаю в его руках.
А он, неожиданно крепко сжав мои плечи, притягивает к себе и… обнимает? Да, он слегка неуклюже похлопывает меня по спине, пока я постепенно расслабляюсь и сердцебиение приходит в обычный ритм. Откуда он знал, что мне нужно именно это? Меня с детства никто не обнимал.
– Ах, извините, что мешаю!
Я тут же подпрыгиваю от постороннего голоса, что вмешивается штормовой волной в тихую морскую гладь, которую представляю в голове.
– Но фотограф ждет. Вас хотят снять в первую очередь, чтобы было больше времени. Только никому из участников об этом не говорите, хорошо? – шепчет последние слова заговорщическим тоном рыжеволосая девочка, которая вербовала всех на конкурс.
Не глядя на Романова, одергиваю пиджак, разглаживаю по́лы и поправляю прическу, взбивая локоны. Выдох, спину прямее. Грудь вперед и голову выше. Я готова и первая захожу в зал. Натянуто улыбаюсь, когда слышу шелестящие вздохи, мол, какие они милые, и даже притормаживаю, потому что вокруг слишком много людей, а Раф подталкивает меня вперед, аккуратно, но настойчиво придерживая за талию.
– А вот и наши звездочки! – сообщают фотографу, пока я бросаю сумку на одно из сидений в первом ряду.
Девушка с камерой, дредами и в косухе мерит нас наверное-профессиональным-взглядом, прикидывая, видимо, как мы будем смотреться в кадре.
– С них и начнем, – деловым тоном сообщает она, и снова паника подступает к горлу.
Нам вроде бы обещали модного столичного фотографа, значит, девушка должна знать свою работу? Успокаиваю себя этой мыслью. Мы справимся. Я нефотогенична, но рядом со мной Раф. Все будут смотреть на него и его жирафий рост. И голубые глаза. И эту дразнящую сережку в ухе. Моргаю – и вот уже стою на выстроенной для фотосъемки площадке. Специальный свет слепит меня, и я прикрываю лицо рукой.
– Так, импровизируйте пока. Я настрою камеру под вас, хорошо? – просит фотограф, а я рот приоткрываю от возмущения.
Какой же она профессионал, если не говорит, что делать? Я застываю как истукан. Еще и моргаю, как раз когда раздаются щелчки затвора.
– Нет-нет-нет, так не пойдет, – выказывает она недовольство. – Никакого взаимодействия. Девочка как кукла, неживая совсем. Так. – Она задумывается на пару секунд. – Попробуйте посмотреть друг на друга.
Это еще зачем? С таким вопросом я под давлением общественности поворачиваюсь к Романову. Он чуть приподнимает брови и почти незаметно кивает мне, мол, просто делай, что говорят, им лучше знать, а даже если нет… Я вижу, как ползет вверх правый уголок его рта, который не видно в кадре, и тоже слегка улыбаюсь. Что? Улыбки – заразительная вещь.
– Во-от, уже лучше. Парню нужно куртку снять.
Даня раздевается под громогласные аплодисменты. И это, наверное, должно раздражать, но почему-то веселит меня. А то, как он расстегивает и подворачивает рукава рубашки, отчего-то завораживает не по-детски. Понятия не имею, что такого особенного в его руках, но не могу оторвать от них взгляд. Ничего такого: просто длинные пальцы и аккуратные ногти, просто перекатывающиеся под кожей сухожилия, когда он напрягает руки, просто тату… Тату? Черт возьми, откуда у него еще одно тату? И почему я ничего о нем не знаю? Паника-паника-паника! Резко, не контролируя себя, тяну его за воротник вниз, потому что мне не допрыгнуть до верхушки Эйфелевой башни.
– Что за татуировка? Ты должен был мне о ней рассказать! – шепчу ему на ухо так, чтобы слышал только он, и впиваюсь пальцами в его рубашку до побелевших костяшек. Верхняя пуговица ее расстегнута, но вторая под моим напором, кажется, вот-вот оторвется, а расслабиться и отпустить Романова я не могу. Пока он не даст мне чертов ответ!
– Мне нравится, замрите, – приближаясь к нам с камерой, подает голос девушка, которую тут же хочется послать как можно дальше. – Я вижу страсть, да.
А я чувствую откровенное желание заткнуть чудо-фотографа. Где они вообще откопали ее? Ей бы свадьбы в Малиновке снимать – вот где страсть.
– Девушка… как девушку зовут? – слышу будто издалека, потому что все еще жду ответа от Рафа.
– Лилия, – громко говорю я, не отводя от него взгляда.
– Лилия, улыбнитесь немного, а то может создаться впечатление, что вы хотите убить молодого человека.
Очень правильное впечатление, потому что именно об этом я сейчас и думаю.
– Следы от лап черного дрозда. Песня «Битлз», – шепчет Раф мне на ухо, а я выдавливаю фальшивую улыбку. – Сделали с мамой одинаковые татуировки, когда ей стало лучше после лечения.
Чуть приоткрываю губы в немом вопросе.
– Рак груди. Все обошлось.
О-о. Я замираю, потому что не знаю, что тут можно сказать. Он чуть отодвигается от меня, а фотограф снова что-то верещит:
– Замрите, замрите! Это шикарно! Нет, контрастируете вы отлично, я порами ощущаю вашу химию. Да, дайте мне еще огня!
– Дайте мне сил не придушить ее, – бормочу тихо, отпустив наконец Данила, и тот усмехается. Только мне.
– Может, вы поцелуетесь?
Че-го? Я так резко поворачиваю голову, что у меня что-то трещит в шее и на короткий миг темнеет в глазах.
– Это не предусмотрено в нашем контракте, – с непробиваемым лицом отвечает Раф, когда я сильнее впиваюсь пальцами в его руку, как-то оказавшуюся в моей руке.
Все замолкают, глядя на нас. Сама не знаю, как реагировать, пока в конце концов он не улыбается, давая понять, что пошутил.
– Ха-ха, – смеюсь тоже. От нервов.
– Один маленький поцелуй! Это точно нужно для архивов истории!
Ага, чтобы запечатлеть мой позор? Да я ведь и не целовалась никогда! Паника-паника-паника. Глаза бегают, мысли путаются, ладошки потеют, дышу чаще. Не вижу выхода. Да у меня сейчас самая настоящая паническая атака начнется! И еще хуже становится, когда весь зал под руководством рыжего дирижера-вербовщицы начинает хором скандировать: «Просим!» Мы им что, Дед Мороз со Снегурочкой? Что за бред? Сердце вот-вот выскочит из груди – так быстро колотится.
И вдруг замирает. Напрочь, будто и не билось никогда. Потому что Данил, потянувшись ко мне, трется носом о мой нос и без слов, одними глазами, говорит повторять за ним. Кивает мне, когда я с трудом, но сдерживаю судорожный вдох. Заставляет меня запрокинуть голову выше и мягко, очень мягко, почти невесомо касается моих губ своими. Пш-ш-ш. Почему-то в мыслях именно этот звук. Один короткий миг, несколько вспышек фотокамеры, крохотный разряд тока, что запускает мое сердце.
Данил отступает, а я тут же облизываю губы, будто мне еще надо. Но у меня просто пересохло во рту. Почему-то. Смотрю на него, и что-то внезапно меняется. Говорят, настоящая красота картины видна издалека – лишь издалека можно оценить и мастерство художника, и сам шедевр. Вот только с Рафом как будто все наоборот, потому что и на расстоянии нескольких шагов я не видела в нем той красоты, которую замечаю сейчас. Интересно, почему так? Ничего же в нем не изменилось: та же чуть растрепанная прическа, тот же высокий лоб и густые брови, нос короче не стал, а глаза… они хотя и красивые, но легкий холодок в них будто заранее предупреждает – лучше не приближаться. А мне в эту самую секунду так и хочется, наплевав на все эти предупреждения, приблизиться, хотя и так стою ближе некуда. Потому что Раф оказывается так внезапно чертовски красив. Сложно красив. Глубоко красив. Таинственно.
– Мне не хватило кадров, давайте еще, раз такая пляска пошла! – слышу где-то на фоне, моргаю и легче, чем могла бы подумать, поддаюсь желанию, что охватило грудь.
Мне нужно еще, если это будет так же. И я сама встаю на носочки, чтобы дотянуться до Рафа. Кладу правую ладонь ему на грудь, а левая зарывается в его волосах. На этот раз я уже смелее касаюсь его губ, а сердце сходит с ума: удар, второй, третий. Оно за один миг заново разгоняется так сильно, так отчаянно бьется в ребра, что даже больно. От мимолетного касания. Хочу еще. Хочу узнать, что будет, если дольше, глубже, крепче… Это ведь все не по-настоящему, да? Хотя мне, наверное, плевать. Я приоткрываю губы, по-прежнему боясь сделать что-то неправильно, но Данил быстро приходит мне на подмогу. Прихватывает губами мою губу и чуть втягивает в себя. С невыносимой нежностью, которая расползается теплом по всем конечностям.
– М-м, – слышу тихий гортанный звук, предназначенный лишь мне.
Вижу, как он прикрывает глаза, и сердце окончательно сходит с ума: бам, бам, БАМ! Это слегка пугает. Невольно дергаюсь назад, но Данил уже не позволяет мне отступить. И я сдаюсь. Добровольно погружаюсь во тьму, впускаю ее в себя. Язык Рафа умело проскальзывает между моих губ, касается моего. Осторожно, я бы даже сказала – несмело, если бы не знала Романова. Но когда я слегка двигаю своим, чуть лизнув и приветствуя его в ответ, что-то происходит. Странное. Внезапно. Хваткие пальцы сжимают мои волосы на затылке и толкают меня ближе к себе. Губы сминаются под напором Рафа. Я едва успеваю дышать, не то что отвечать! Это какое-то безумие.
Пытаюсь не отставать в надежде, что не кажусь трехлеткой в любовных делах. Пытаюсь контролировать хотя бы свои движения, но в какой-то момент все летит к чертям. А затем мне становится все равно. Потому что есть я, Данил и наши губы, цепляющиеся друг за друга в фальшивом, но таком жадном поцелуе. И, кажется, мне будет плевать, даже если прямо сейчас обрушится потолок. Если сейчас начнется землетрясение. Если мама-декан Романова вдруг придет сообщить, что мне больше не нужно участвовать в конкурсе, потому что она все для меня устроила. Да даже если Лейла-стерва-Андреевна извинится передо мной прямо на глазах у всего университета, я ни за что не остано…
– Вот это страсть!
– Может, вам уединиться?
– Ага, мы подождем с интервью, если вам нужна каморка.
Этот ядовитый шепот быстро проникает в уши, когда я отстраняюсь от Данила. Отравляет. Оставляет горечь на губах вместо привкуса сладкой жвачки. Я по привычке не смотрю Романову в глаза, смотрю на его губы. Красные, черт возьми, губы. В моей красной помаде. Боже-боже-боже!
Накрыв ладонью свой рот, я быстро нахожу сумку, а в ней – салфетки для снятия макияжа, которыми часто поправляю помаду. Пальцы дрожат, но я изо всех сил тру лицо и протягиваю пачку подошедшему Рафу. Надеюсь, он справится сам, потому что больше я к нему не прикоснусь. Ни при каких условиях.
Я все еще витаю где-то далеко, когда меня отводят в отдельную комнату за сценой. С очень низким потолком. Здесь обычно занимаются вокалисты: у меня за спиной стоит фортепьяно, в углу – барабанная установка, повсюду инструменты в футлярах, а стены зеленые и давят на мозг. Мне, когда осмеливаюсь пройти дальше, выдвигают стул – деревянный, неудобный, как у наших соседей Артемьевых. А три барышни с деловым видом и кучей исписанных бумажек садятся за стол (обычную школьную парту) и выжидающе смотрят на меня.
Что? Что им нужно… И до меня только сейчас доходит, что мы уже не в зале. Данила со мной нет. Нас четверо, и очень напряженная атмосфера. Я судорожно выдыхаю, прежде чем разволноваться снова. Оцениваю, как папа учил, обстановку. На штативе установлен телефон, который, видимо, будет записывать интервью. Мы в старой репетиционной – ее часто используют как гримерку, а это значит, что Романова допрашивают в другой подсобке, где сгружены колонки и прочая концертная утварь. И… как он там? Надеюсь, не топит нас в этот самый момент.
– Что ж, приступим? – спрашивает рыжеволосая активистка, на бейджике которой написано «Лера». Она пришла лично провести допрос, мне начинать бояться или как?
Кивнув, кусаю губы в надежде «доесть» размазавшуюся помаду, которую не стерла. Пытаюсь совладать с нервами и вспомнить, какой у Данила любимый цвет… черный? Серый? Все в голове перемешалось, сердце снова бесится и спасибо мне за этот лишний стресс не скажет. Я переплетаю пальцы, чтобы не так заметно дрожали. Вымучиваю улыбку и начинаю отвечать на заданные вопросы. Идеально.
Про «комфортный день для вас и вашего партнера», который, по моим словам, придуманным на ходу, начинается с кофе. Угадайте какого. О том, какими я вижу нас через десять лет. Какими, если не успешными! И неважно, что Данил не знает, чем намерен заниматься: надеюсь, он тоже что-нибудь соврет о стремлениях. Про вредные привычки: что Романов бросил курить и вечно жует жвачку. Сладкую. Как в детстве – из нее еще дулись большие такие пузыри. Он мне этого не говорил, я сама догадалась, потому что иногда замечала, как он что-то нервно вертит в руках и перебирает между пальцев. Ответы на блицопрос и вовсе отскакивают от зубов: любимый цвет (вспомнила: синий!), любимый актер (в «Джо Блэке» играл Брэд Питт, я гуглила, так что отвечаю его), любимая музыка (чуть не сказала про Тейлор Свифт, но обошлось). Я все это чеканю ровным тоном на автопилоте, как будто на экзамене. Прямо перед ним мне всегда кажется, что я ничего не знаю, а потом выдаю из чертогов разума заученный материал слово в слово. Память у меня все-таки хорошая.
Так и летит время: вопрос – ответ, вопрос – ответ. Я не отвлекаюсь ни на что, ни на какие посторонние мысли, потому что они утопят меня с головой. Сосредоточена и нацелена на успех. Я справлюсь. Пытаюсь не думать о том, что губы горят. Что мой буквально первый поцелуй (ну, не считая поцелуев от родителей и сестер, которых было не так уж и много) наблюдали столько людей. Что фотографии будут ужасными. Что не знаю, как посмотрю Романову в глаза. Что, возможно, хочу еще…
– Он увлекается видеосъемкой и, уверена, в будущем… – говорю все быстрее и быстрее, чтобы не сбиться.
– Так. Стоп! – прерывают меня категоричным жестом.
Программа в моей голове дает сбой, и в очередной раз за сегодня по всем фронтам наступает паника. Меня чертовски тошнит от нервов.
– Что я сказала не так? – Не понимаю, сжимаю пальцы крепче, сажусь ровнее.
– Все так, – отвечает рыжая Лера, откладывает бумаги в сторону, и… наверное, меня это пугает. – Но все, что ты сказала, очень… скучно.
О'ке-ей, но я же не клоун – их развлекать?
– Дай нам немного подробностей. Не для камеры, – просит она.
Или клоун? Девчонка, что сидит слева, отключает запись на телефоне.
– К-каких подробностей? – запинаюсь я, в ужасе гадая, что можно придумать на ходу.
Импровизация ну вот вообще не мой конек. Еще и в таком состоянии, когда чувствую себя будто… не знаю, пьяной? Я за всю жизнь выпила пару бокалов шампанского, поэтому не уверена, что это подходящее описание, но у меня нет идей, как еще объяснить беспорядочный хаос в мыслях. Лера переглядывается с подружками-подпевалами, затем сильнее наклоняется над столом и шепчет чертовски загадочным тоном:
– МЫ ВСЁ ЗНАЕМ.
Что знают? И кто? У-и-у! У-и-у! У-и-у! Это сирена завывает у меня в голове, перекрывая любые мысли и действия. Я смотрю перед собой, не соображая ничего. Откуда… Как… Я говорила ему, что ничего не выйдет!
– А теперь расскажи. – Она еще и улыбается мне.
Довольна, что раскусила нас? Меня выгонят из конкурса? Мы станем посмешищем? Кто за нас будет голосовать? Я теперь точно не получу бюджетное место?
– Как это произошло?
Как, как…
– И не смей ничего отрицать! – Рыжая продолжает хихикать, как дурочка. – По вам же все сразу видно.
– Ну… – Я сдаюсь, потому что ничего дельного в таком состоянии не соображу. Да и имеет ли смысл? – Быстро.
– Быстро? – удивляется троица.
Да, мы долго не думали! И плана у нас толком не было! Собрались и… вот! Видимо, нужно было репетировать больше, чтобы нам поверили.
– Да, он предложил, я согласилась, – выдаю как на духу. Что уже скрывать? – Ну, точнее, сначала не согласилась, но потом… Потом мне поставили по эргономике три, и я согласилась.
– Даже так…
– Ага.
Я откидываюсь на спинку стула, и деревяшки больно впиваются мне в спину. Съезжаю тихо и незаметно ниже, а хочется стечь лужей под стол, затем по трубам вниз и навсегда сгинуть в сточной канаве. Лишь бы больше никогда не видеть их вытянутых лиц.
– Тебе хотя бы понравилось?
Странный вопрос. Участвовать в этой афере? Возможно, Лера не притворяется дурочкой, а такая и есть.
– Ну, не то чтобы. Совесть мучает.
– Потому что слишком быстро? – спрашивает блондинка у штатива и внезапно прыскает от смеха. А я хмурюсь. Потому что она что-то колдует с телефоном, а говорили, это не для записи.
– Кто бы мог подумать, что Романов такой шустрый…
– Ну, скорострел – это не диагноз, но…
– Я все равно не ожидала.
О. Мой. Бог. О чем они?
И тут ко мне приходит осознание, что я нагородила какой-то ерунды. Проматываю в голове последний диалог, и… в общем, не стыкуется у меня кое-что. А если честно, совсем полностью все! Черт.
Я подрываюсь с места и, покраснев до ушей, выбегаю из каморки. А за ее пределами все уже заливаются хохотом, глядя поочередно то в телефоны, то на меня. И проходя мимо рядов, я слышу приглушенный, но мой голос из динамиков. «Не для камеры» означало, что они могут писать меня на диктофон? Я подам на них в суд! Или нет… у меня нет денег на адвоката.
Толкаю двери концертного зала, и мысли спотыкаются о скучающего Данила, который сидит в коридоре на подоконнике. Спокойный, безмятежный, без намека на желание закопать меня где-нибудь в песке, как любит делать Дукалис с добытыми мышками. Есть ли шанс, что Романов ничего не слышал? И не услышит никогда? Ну, хотя бы крохотный? И почему он до сих пор не стер с подбородка небольшой след от моей помады? Как будто я его ела. Черт, черт, черт!
Из зала вываливается парочка студентов, которые смеются чуть ли не до колик, сгибаются пополам и при виде нас… тут же замолкают. Проскальзывают мимо, а я думаю о том, что шанса нет и Раф точно что-то заподозрит.
– Ну что? – спрашивает он, спрыгивая с подоконника. – Готова? Я тебя подвезу.
Он галантно пропускает меня вперед, а я шагаю к лестнице, едва передвигая ноги. Уже думаю о том, как подкупить Тима, чтобы он на веки вечные стер запись из интернета, когда…
– Очень быстро, – раздается над ухом с явной усмешкой, – подвезу. С ветерком, так сказать.
Я смотрю на Данила через плечо, а он… он смеется! Молча давится смехом, покраснел аж! Потому что все слышал!
– Тим прислал мне запись в ту же секунду, как ее скинули в чат. Что ж, это было…
– Ужасно! – стону я, закрывая руками лицо, горящее от стыда.
– Да брось. Это не самые веселые слухи обо мне.
– Я думала о другом! Я не хотела… Да ведь я думала, они узнали, что мы притворяемся!
– Вот про герпес было веселее…
– Я все исправлю, обещаю!
– О нет, наверное, не стоит.
Он открывает для меня пассажирскую дверь своей машины с таким видом, будто мне и правда лучше не лезть, потому что сделаю хуже. Хочется закатить глаза в ответ, но для начала я что-нибудь придумаю. И спасу интимную репутацию Романова. Мало ли, вдруг она ему еще пригодится.