Глава 17 · Она · Целоваться на камеру

– Вас всех специально в честь цветов назвали? – Лиза ослепляет улыбкой Лёву, которого катает на коленях. Она везет парня в лес за орехами и вот-вот уронит в ямку под его бурные аплодисменты пухлыми ладошками. – Красиво так: Лилия, Роза, Маргарита… а Вета?

– Виолетта, – поясняю я. – Виола – это…

– Фиалка, точно!

Лёва копирует выражение Лизиного лица, открывает рот и следом, пуская слюнявые пузыри, заливается восторженным смехом, когда в комнату забегает вечно спешащая Роза. Она в считаные минуты собирает бандита и, расцеловав Лизу в обе щеки, прощается «до новых встреч». Мало́й устраивает душераздирающую, достойную «Оскара» сцену расставания с новой любимой подружкой. И пока мы все танцуем ритуальные танцы, чтобы его усмирить, на крики прибегает мама в фартуке и даже Рита высовывает из комнаты нос.

– Лиза, ты пойдешь в ванную? – проходя мимо со свежим полотенцем в руках, спрашивает Вета милым, заискивающим тоном, которым обычно просит отпустить ее на очередную тусовку, прежде чем получит отказ и начнет орать во все горло.

– Иди первая, я Лилю подожду, – отвечает Романова и, гримасничая, машет Лёве, который забывает про слезы, как только она показывает ему язык.

Что ж, Лиза очаровала всю мою семью. Кто бы сомневался, что ей это удастся. Но какое же я испытываю облегчение оттого, что сама Лиза не бежит из нашего сумасшедшего дома сломя голову. С девочками они сошлись на теме «Поттера», каких-то модных сериалов и подшучиваний надо мной. Лизе, кстати, очень понравилось, что дома меня иногда зовут Лялей, но я угрожала ей физической расправой, если она вспомнит об этом в универе. Розу Лиза просто выслушала: у нас это не сильно практикуется, особенно тяжело с ее последними псевдопсихологическими закидонами о личностном росте, поэтому Романова автоматом попала к сестре в любимчики. Лёва… тот с первого взгляда влюбился в Лизу и ее длинные пышные волосы, которые мял, дергал, жевал и все в таком духе. И даже Дукалис удостоил ее вниманием, хорошенько обнюхав.

– Я жду вас всех на кухне, – проводив Розу с мелким и снимая испачканный мукой фартук, говорит мама.

У нее даже щека в муке, и мне немного неловко. Уверена, в идеальном семействе Романовых вряд ли практикуют свежеиспеченные пирожки и слойки с утра пораньше.

– Там мама предлагает позавтракать, – говорю тихо, чтобы у нас была возможность сбежать.

– Да, конечно. Мне вообще-то обещали фирменную шарлотку.

Лиза соглашается из вежливости? Не может же она быть таким добрым и светлым человеком? Таких не существует.

– Вам чай или кофе? – кричит мама с кухни.

– Зеленый чай! – вопит из ванной комнаты Вета.

– Не тебя спрашивают! – отвечаю ей.

Лиза улыбается и громко просит кофе.

– У нас только растворимый, – шепчу я, чтобы ей потом не пришлось отказываться.

– И ладно, все лучше, чем та мерзкая жижа из кофемашины в нашей столовой. Не знаю, как Тима ее пьет. – Теперь при каждом упоминании его имени она ловит мой взгляд и краснеет.

Спустя полчаса, запрыгнув в привычную блузку с кардиганом и простые брюки, я надеваю теплую куртку под цвет помады, которой сегодня не накрасила губы, и мы убегаем на пары. В дверях встречаем папу: он только вернулся со смены. Я быстро знакомлю его с Лизой, целую в щеку и, обувшись, протискиваюсь мимо на выход. Он что-то без остановки рассказывает нам вслед про капремонт дома, какой-то субботник, но я все еще на стрессе и обещаю в обязательном порядке выслушать его вечером.

– У тебя замечательная семья, – выйдя на улицу и на ходу доедая мамины яблочные слойки, говорит Лиза.

Я оглядываюсь на строительные леса и защитную фасадную сетку, которой, оказывается, обтянуты по периметру все три дома на нашей улице – что-то новенькое, об этом говорил папа? А потом тихо угукаю и киваю. С трудом могу поверить, что ей и правда так уж понравилось ночевать у нас на скрипучем и не очень-то рассчитанном на двоих диване с продавленным посередине за долгие годы службы матрасом. Когда постоянно кто-то ходил мимо даже ночью, а через щели в окнах, десятки раз заклеенные скотчем, были слышны завывания ветра.

– Уверена, как и ваша, – отвечаю сдержанно.

– Ага, как же, – усмехается она, еще не прожевав.

– Ну, у всех свои тараканы…

– Тогда у нас дома мадагаскарские.

Кажется, ей самой заходит собственная шутка. Она смеется с набитым ртом, пока доедает булку. А после выкидывает целлофановый пакет, в который та была завернута, в импровизированную мусорку по дороге – просто сгруженные в большую кучу коробки, до которых никак не доедет «Чистый город». Не знаю, продолжит ли она…

– Отец первый, кто начал дразнить меня, когда я поправилась. Он звал меня пончиком, пухликом, коровкой и вроде бы в шутку всегда говорил что-то типа «кто, если не я, скажет тебе правду». Мама не выгнала Савельева после… ну, ты поняла, хотя я об этом тайно мечтала. Она отдала ему твое бюджетное место, потому что хотела замять скандал, который бы плохо сказался на ее репутации. Еще у меня есть брат…

– Данил – хороший брат, – почему-то заступаюсь за него.

Лиза вроде бы удивленно смотрит на меня, не пытаясь скрыть улыбку, а я тут же впериваю взгляд в мерзлую землю, чувствуя, как от холода покалывает горящие щеки.

– Да, хороший, – к счастью, не пытается спорить со мной, так как я уже жалею, что ляпнула это. – Но ты знаешь его! С ним особо не посекретничаешь. Он всегда был себе на уме. Хотя никогда не отказывал мне ни в чем. Даже если это нарушало его планы, он рычал на меня, но вез на другой конец города по пробкам. И все же я никогда не ощущала ничего похожего на то, что видела у вас дома.

– Это что же?

– Как будто вы все заодно против целого мира.

И я тут же хочу возразить Лизе. Рассказать, что на самом деле мы живем в вечном бардаке и бедламе. То с текущими трубами, то со сломанным унитазом, в котором нельзя смывать за собой. Каждый день ругаемся по мелочам, срывая голоса. Что не такие уж мы и дружные, как могло показаться, но… почему-то молчу. И улыбаюсь. Меня даже гордость берет. Я сильнее выпрямляю спину и вскидываю выше подбородок. Капюшон теплой куртки тотчас слетает с головы, но я натягиваю его обратно. Смеюсь, подхватываю Лизу под руку и тащу быстрее вперед, как обычно она меня, не переставая думать о ее словах.

Потому что, возможно… возможно, оно и так. Потому что в самые трудные минуты, сколько себя помню, мы всегда забывали о ссорах и гордости. Вете шили платье на выпускной девятого класса, потому что за те деньги, что имелись, она не смогла подобрать ничего, достойного ее королевской задницы. За Риту две недели подряд решали домашку и писали сочинения, потому что из-за большого количества пропусков по болезни ее не хотели переводить в десятый класс. Обзванивали и консультировали несколько дней участников марафона похудения, который запустила Роза перед тем, как попасть с Лёвой и жесткой инфекцией в больницу. Мне, наверное, тоже много помогали, просто я запоминаю плохо. По крайней мере Вета с Ритой точно как-то два часа подряд держали лампы под определенным углом, чтобы я как можно более достоверно сумела изобразить тени на эскизе. А мама, кстати, на днях купила мне ту самую красную помаду и вручила с улыбкой. Еще бы сухой шампунь обновили, но это я уже раскатала губу.

В университет мы обе приходим в отличном настроении. Его не портят даже очередные сообщения в чате, где теперь восхищаются Савельевым с Коброй так же, как еще буквально вчера восхищались мной и Рафом. Плевать. Я готова покорять новые вершины, верю в себя и бла-бла-бла. Лиза идет сдавать шрифты в первых рядах и даже делает вид, что волнуется. Я ей отчасти благодарна, потому что знаю, как давно она проплатила зачет, а все равно повторяла со мной вчера на равных. Я сажусь на подоконник перечитать о последних двадцати шрифтах. Доучивала их уже за полночь, и они сильно путаются у меня в голове, так как почти одинаковые и отличаются друг от друга лишь засечками на некоторых буквах. На короткий миг мне становится страшно и кажется, что я ничего не помню. Мысленно соглашаюсь с Лизой, что подобный опрос мог придумать только наш маразматик в пьяном угаре. Через силу просматриваю нужные страницы краткого конспекта, который написала сама, но стараюсь верить, что, как только сяду перед преподавателем и вытяну билет, успокоюсь и все отвечу: чертоги разума – это тема.

И все же, если многие студенты платят за зачет, держат их взаперти непозволительно долго, будто они и правда там что-то сдают. Я убираю тетрадь в сумку и пытаюсь отвлечься. Лезу в телефон, а пальцы живут собственной жизнью, когда включают наше видео с Рафом. То, где мы целуемся. Я посмотрела его вчера, запершись в туалете. Не удержалась. Трижды. С тех пор видела еще раз, это уже пятый. И мне кажется странным подглядывать за нами, но я выгляжу такой… не знаю, довольной? Знаю, что хочется смотреть его снова и снова, как любимый момент в сериале, который ты ждал три сезона, и теперь не можешь поверить собственному счастью, увидев его.

– Ларина! – Я подпрыгиваю, дыхание и пульс сбиваются. Блокирую телефон и во все глаза смотрю на Лизу, которая довольно размахивает зачеткой. – Твоя очередь. Ни пуха ни пера!

Она со смачным звуком целует меня в щеку, а потом добавляет тише, чтобы я сообщила ей, как пройдет мое не-свидание с Даней. И я очень стараюсь не изобразить на лице страдание, потому что она шутит об этом, наверное, десятый раз за день. Вздохнув, прощаюсь с ней и шагаю за дверь.

А в аудитории тихо, скучно и пахнет алкоголем, несмотря на открытое в мороз окно. У бывшего шрифтовика Уткина, Петра Андреевича (я специально проверила на сайте университета, потому что никто не зовет его по имени), привычно усталый вид. Усталый и безразличный не только к нашим судьбам, но и ко всему происходящему в принципе. Его по жизни волнует лишь содержимое его кружки и термоса, где замешан ирландский кофе.

– Тяните билет, – говорит, даже не глядя на меня.

Я беру тот, что по центру, – мне обычно с ними везет. Быстро пробегаю глазами и глубоко вздыхаю, чтобы побороть панику. Передо мной три фразы, написанные разными шрифтами, и на одну секунду я начинаю сомневаться, Bodoni это или Bodoni New, но стоп! Все будет хорошо. Я все знаю, я справлюсь. Мысленно вспоминаю, на каких страницах читала о шрифтах Futura и Comic Sans, которые тоже фигурируют в билете.

– Я готова ответить, – шагаю к профессорскому столу.

– По очереди, – кивает Петр Андреевич в сторону таких же скучающих ребят, которые, соблюдая формальности, ждут записи в зачетку и даже не делают вид, что что-то повторяют.

– Пусть Ларина отвечает, если хочет, – подает голос Рома, и я ему безгранично благодарна.

Петр Андреевич поднимает на меня чуть стеклянный взгляд, будто наконец замечает. Осматривает с головы до ног и кивает лишь после затяжной паузы.

– Ну, пусть отвечает. Если желает.

– Желаю.

Я немедля сажусь напротив, игнорируя неприятный запах перегара, которого, может, и нет, но я очень четко его представляю. Просто сижу на достаточном расстоянии, чтобы его не ощущать, и имею довольно бурную фантазию, чтобы представить из-за внешнего вида преподавателя: отросшая неровная щетина, глубокая морщина между бровей из-за того, что он вечно хмурится, жирные волосы и перхоть на неглаженом пиджаке. А он и не старый совсем. Довольно подтянутый. И если его отмыть, причесать и побрить… очень даже ничего был бы: высокий, брюнет, остроумный и забавный, когда не хандрит, пусть это и редко бывает. Мне отчасти становится его жаль, потому как он явно из тех персон, что несут обиду сквозь года, вместо того чтобы отпустить и жить спокойно дальше. Там же явно личные счеты с Уткиным, которого он, судя по количеству вылитых помоев, не может забыть. Но зачем гробить из-за него свою жизнь?

– Зачетку кладите, – командует Петр Андреевич.

А когда пролистывает ее и не находит там взятки, наконец оживает. Приподнимает брови, смотрит поверх нее на меня.

– Могу я начинать? – спрашиваю в ответ на его вопросительный взгляд.

– Уверены?

– Более чем.

– Ну, дерзайте. – Он скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула.

– О'кей. Шрифт Bodoni. С засечками. Разработал Джамбаттиста Бодони. Италия, 1778 год, – чеканю я, как машина. – Был нанят официальным наборщиком текстов для герцогов… ему предложили работу за печатным станком в Парме… называли дизайнером королей и королем дизайнеров… Примеры можно увидеть на обложке журнала Vogue и логотипе Nirvana. Шрифт Comic Sans. Гуманистический гротеск. Разработал Винсент Коннаре под влиянием комиксов о «Бэтмене» и «Хранителях». Выпущен компанией «Майкрософт» в 1994 году… Шрифт Futura…

– Примеры использования.

Петр Андреевич беспощадно перебивает меня, когда оттарабаниваю почти весь заученный текст, и я на миг сбиваюсь. Крепче сжимаю пальцы под столом, беру себя в руки и продолжаю. Так, это несложно.

– Постеры к фильмам «Гравитация», «Интерстеллар».

– Какие режиссеры чаще всего используют его?

А вот это уже сложнее.

– Это из дополнительной информации, но я помню Стэнли Кубрика, – щурюсь на преподавателя в ответ, потому что он явно докапывается.

– Когда был создан кириллический вариант шрифта?

Ну, теперь вопрос уже точно далеко за пределами основного материала, который мы должны были готовить. Но я читала об этом в «Википедии».

– К Олимпийским играм восьмидесятого года.

– Летним, зимним?

– Что?

Он издевается надо мной.

– Просто ищу границы вашим знаниям, – усмехается, но как-то по-доброму, а за спиной раздается гул. Это Кузнецов так поддерживает меня. – Так что?

– Летним, – отвечаю я.

– Вы уверены? – Явно берет меня на спор.

Я не уверена, но говорю «да».

– Вы их все, что ли, выучили? – Мне кажется, он и сам удивлен.

– Типа того, – улыбаюсь как могу широко, даже щеки болят.

Петр Андреевич некоторое время смотрит на меня, будто не веря тому, что услышал. А когда я думаю о том, что, возможно, он сам их все не знает, открывает мою зачетку и делает в ней запись.

– Иди уже с глаз моих, – прогоняет меня под громогласные аплодисменты, во главе которых присвистывающий Рома.

Иногда он прелесть и уж точно лучше нынешнего мужика собачницы. Глупая она.

Через десять минут после моего звонка Раф, как я подписала его в телефоне, пишет мне, что ждет у главного входа. И я не бегу, а скорее лечу к нему, потому что в последнее время в моей жизни все идет так чертовски хорошо. Я, конечно же, не расслабляюсь и постоянно жду подвоха. Но пока тот не объявился, собираюсь насладиться каждой минутой! И видом Рафа, стоящего перед крыльцом в модных темных солнцезащитных очках и дутой черной жилетке поверх темно-синего свитера.

А он и правда хорош. Даже в простых джинсах. Признание этого факта сродни удару молнии – внезапное и в какой-то степени болезненное. Потому что это замечаю не одна я. Все девочки, которые спускаются впереди и за мной, засматриваются на Романова, шепчутся, обсуждают его. Он же находит взглядом меня, потому что знает: по времени я должна как раз выйти. Пусть это все и уговор, но мне льстит.

– Карета подана, – с серьезным выражением лица, но явной усмешкой в голосе в своей манере здоровается со мной он.

А я, недолго думая, сбегаю по лестнице и, в один прыжок достав до Рафа, повисаю на нем. Еще и смеюсь во весь голос. Так, чтобы все видели и слышали. Все, кто засматривался, шептался и обсуждал. И чтобы они поменьше говорили о Савельеве и Кобре. Я не намерена сдавать им ни войну, ни даже битву. Да, все дело в них.

– Я знаю, что мы будем делать на финальном конкурсе! Я придумала нам номер! – хохочу, не узнавая ни себя, ни свой радостный голос.

– Да? – Раф по-прежнему невозмутим, хотя держит меня за талию, и я не понимаю, как ему это удается.

Тянусь к его уху и, почти касаясь губами сережки, говорю так, будто это самый большой секрет на всем белом свете:

– Ты будешь спрашивать меня у всех на глазах про шрифты, а я – отгадывать их, – хихикаю, крепче сжимая его плечи, чтобы удержаться на носочках. – Это почти смертельный номер, и его точно никто не повторит! Потому что вообще никто, кроме меня, не выучил их!

И почему мне так чертовски смешно?

– Хорошо, – соглашается он как будто серьезно. Но смотрит на меня все равно с легкой улыбкой, пока на нас глазеют все вокруг. – Голодная?

И, прежде чем я успеваю ответить, живот отзывается громким стоном.

– Нервничала перед экзаменом, кусок в горло не лез, – смущенно оправдываюсь я.

На самом деле Лиза начала рассказывать моей маме про брата Даню, который весь такой хороший из себя, и я сбежала, чтобы меня в это не впутали. Пирожок не доела.

– Тогда поехали. – Раф открывает для меня переднюю дверь. – По дороге возьмем еду и кофе.

– Все что угодно, кроме кофе, – садясь в машину, говорю я.

– К слову пришлось. – Он довольно кивает. – Обычно вокруг меня одни кофеманы.

И мы едем куда-то около часа. По трассе. В неизвестном направлении. Точнее, сворачиваем по указателям на Краснодар, но до него почти четыре часа пути, думаю, Раф бы предупредил, если бы решил увезти меня в другой город. Останавливаемся в симпатичном придорожном кафе, которое хвастается рекламой пиццы на тонком тесте по секретному итальянскому рецепту. Не уверена, что в Италии знают что-то об этом, но пицца с двойным сыром, ветчиной и грибами оказывается и правда очень ничего.

«А эта, кстати, и шрифты сдала, и итоговую оценку по эргономике ей вдруг волшебным образом исправили…» – читаю новые сообщения о себе, осторожно потягивая горячий чай.

«Я же говорила, найдется ее несуществующая работа, ахаха», – влезает кто-то из знатоков.

«О да, все мы знаем, что сдать шрифты много ума не надо!»

Мне хочется возмутиться в ответ, потому что я все выучила сама! И работу сдавала! Но кому я что докажу? Вот именно. Поэтому прикрываю на мгновение глаза, чтобы выдохнуть, и, заблокировав, откладываю телефон в сторону экраном вниз. Надо меньше читать этот бред.

– М-м, малиновый чай безумно вкусный!

Это, кстати, первая фраза, которую я произношу в поездке вслух. До нее только кивала и соглашалась, и сейчас понимаю, что имела в виду Лиза, говоря о Даниле. Он хороший, но… сложный, да. И тяжелый. Непонятный. Неразговорчивый. Отрешенный, часто угрюмый и самый странный популярный парень, которого я когда-либо встречала. Иногда тяжело поверить в то, что он умеет улыбаться.

– Тебе какую пасту взять?

А потом он говорит что-нибудь милое, и ты забываешь обо всех «но». Потому что он заботливый, не жадный, внимательный… Он ведь не обязан кормить меня на убой. Не обязан вести куда-то, чтобы снять видео для конкурса. Не обязан вообще участвовать в этом конкурсе, если уж на то пошло. Уверена, при желании он сумел бы отказать матери, пусть она и декан. Данил слишком своенравный и не похож на того, кого можно заставить. Так что же им движет?

– Лиль?

Язык так и чешется спросить, зачем ходил в кафе за кофе, если не пьет его.

– А? Что? – Соображай быстрее, Ларина! Паста. Он хочет, чтобы ты лопнула. – Не думаю, что я быстро проголодаюсь…

– Нам ждать закат и еще ехать обратно. Проголодаешься.

Хочу возразить, что темнеет сейчас уже в половине пятого, нам бы к закату вообще успеть – не знаю, сколько ехать еще, но он так смотрит на меня… требовательно, что ли. В такие моменты тяжело ему противостоять. Быстро просматриваю электронное меню на табло у кассы за его спиной.

– Карбонару.

– Застынет и будет невкусная, если ее потом разогревать. Болоньезе ешь? Здесь хорошая.

– Ага, давай.

Когда, уже после, мы садимся в машину, я замечаю, что Даня переписывается с кем-то по имени Алина, и, хотя делает он это открыто, а наши отношения вроде как фиктивные и не требуют хранить друг другу верность, я ощущаю неприятное покалывание в груди. Интересно, с моим сердцем все в порядке? Или стоит все же проверить его? И пока я размышляю над ответом, Данил ловит мой взгляд.

– Это по работе, – объясняет он, а когда я коротко киваю в ответ, зачем-то показывает экран, будто у него от меня нет никаких секретов.

Я тут же хочу попросить его убрать телефон, заявить, что мне все равно и я не имею никакого права влезать в его частную жизнь, когда… Я узнаю девушку на видео, которое воспроизводится у меня под носом.

– Это Аля Конфета?

– Знаешь ее?

– Я… – Даже теряюсь с ответом, потому что Вета буквально вчера рассказывала мне, что ее любимый блогер набрала первый миллион подписчиков. – Сестра обожает ее и вечно красится по ее урокам. А ты… работаешь с ней?

– Да, видеосопровождение аккаунта.

– Оу. Так это твои ролики Вета крутит без конца, получается? – смеюсь чуть нервно и смущенно я, а про себя думаю, что Вета убила бы за одну только возможность пообщаться с кумиром.

– Ага. Это выгодное сотрудничество, потому что Алина всегда подсказывает с подарками для Лизы и мамы, если те не заказывают мне что-то конкретное.

Я соглашаюсь с улыбкой и будто выдыхаю колючий ком, который царапал грудь изнутри. А еще через полчаса мы съезжаем с автострады на узкую проселочную дорогу, которая уводит нас немного выше. Так непривычно пусто тут. Вокруг на километр ни души. Но красиво. Особенно проглядывающие через костлявые ветви деревьев солнечные лучи. Выпал бы снег – вообще сказочно было бы. Иногда я жалею, что мы живем на юге. Но не часто, потому что разорилась бы на зимних шмотках.

– И куда мы едем? – на очередной кочке решаюсь спросить я.

Телефон перестает ловить, горит «Нет сети». Становится не по себе, насколько это возможно. Переплетая пальцы, я стучу большими друг о друга, потому что нервничаю.

– Увидишь.

Ладно, Романов может быть невыносимым, когда хочет этого. Так нельзя! Насильно выбрасывать меня из зоны комфорта, ничего не говорить, будто я должна довериться ему, постороннему, по сути, человеку, и просто ждать… Даже мысленно замолкаю, когда машина выезжает на открытую просторную площадку, которая резко обрывается, а в низине за ней… Черт, за ней красота. Самая настоящая и без прикрас: местами замерзшее голубое озеро, огни, много теплых огоньков, которые похожи на пестрый рой светлячков, и красивая база отдыха, откуда доносится приглушенная музыка.

Я молча выбираюсь из автомобиля, когда Раф паркуется. Накидываю капюшон, потому что здесь ветер, и подхожу ближе к краю. Мы на холме. До обрыва еще далеко, и там огорожено, но все равно слегка кружится голова. А внизу кипит жизнь: вторник, а народ что-то празднует. Судя по звукам, гости там сегодня «кайфуют и забывают обо всем».

– А говорила, боишься высоты. – Романов снова подкрадывается так внезапно, что я резко отшатываюсь назад, замираю испуганно на вдохе, а он… он прижимает меня к себе, будто не дал упасть. И я бы в принципе не упала, потому что пришлось бы еще кубарем катиться секунд пять, но все же.

– Я была не до конца откровенна, – признаюсь ему. Нас здесь двое, наши секреты никто не узнает. Разве что ветер, но у него, уверена, и своих хватает. – Только это не так уж и важно, верно? Я послушала твое интервью. Ты рассказал о своих планах так круто, как будто распланировал всю жизнь наперед. Прости, что мое звучало ужасно.

И да, я переслушала его. В записи все кажется еще хуже, чем было на самом деле. Тот, кто не подумает, что я дура, сам дурак.

– Брось… – Он меня почему-то не отпускает, хотя я точно вне опасности.

– Кстати, они обновили нашу аватарку на сайте. Мы милые, – говорю и говорю без остановки.

Молчу, что видела в сети подборку наших снимков с поцелуями, которые не выложили на официальном ресурсе, так как они – дословно – «слишком горячие».

– Это хорошо.

Ничего хорошего, потому что я часто думаю об этом.

– Так что мы будем делать? – Догадок много, ответов нет. – У тебя в багажнике оборудование, и ты сбросишь меня отсюда на тарзанке? Знай, что я останусь заикой.

Не слышу из-за капюшона, но догадываюсь, что Раф, скорее всего, тихо смеется.

– Нам туда. – Он указывает рукой в сторону.

– О!..

Я вроде бы и видела эти треугольные домики, когда мы подъезжали, но не придала им значения, потому что была слишком занята красивым видом за ними. А сейчас, когда, забрав из багажника пакеты с едой и камеру со всякими приблудами, мы подходим ближе, я понимаю, что это не просто домики, а самый настоящий островок рая на земле (и определенно красивые фотографии для профиля). Они небольшие, но сказочно красивые. С отделкой под дерево, уютным крыльцом и волшебной подсветкой, они кажутся кукольными. Причем, по ощущениям, в них живут не Барби с Кеном, а рождественские эльфы, которые помогают Санта-Клаусу. И я второй раз за день жалею, что зима в этом году у нас не особенно снежная.

Данил что-то нажимает в телефоне, и двери автоматически открываются. Внутри загорается свет, и я невольно ахаю. Потому что за панорамными стеклами в пол расположилась гостиная с длинным диваном, усыпанным десятком красных подушек – под цвет моей куртки и помады, которой сегодня на мне нет, завораживающим искусственным камином и странно красивым столиком на пушистом ковре перед ним. Но когда я переступаю порог, в глаза особенно сильно бросаются уютные детали: новогодние украшения, свечи, еловые венки, гирлянды с тысячей лампочек, красное, с узором из снежинок покрывало на диване, вазочки, бокалы… Я пропускаю вдох и на миг пугаюсь, глядя на бокалы, а потом в сторону деревянной закругляющейся лестницы, ведущей наверх, где может поместиться только небольшая спальня. Но затем вспоминаю, что Данил за рулем, а мы не с ночевкой.

– Вон там, за углом, есть туалетная комната, в шкафу микроволновка и чайник. Поставишь воду? Я пока установлю свет и камеру.

Данил командует, будто все здесь знает, а я думаю о том, с кем он мог тут быть.

– Мама обожала вывозить нас сюда, чтобы поиграть в идеальную семью. Много времени проводили здесь. Мне нравилось это место. Особенно когда папа не приезжал или по первому зову срывался по делам, – словно услышав мои мысли, отвечает он. – Без него было веселее.

Мне становится легче, но ненадолго. Вопрос, что мы будем снимать, застревает где-то в горле. Не произношу его вслух, потому что даже в мыслях он звучит слишком глупо. Я, наверное, понимаю задумку: здесь волшебно красиво, как в кино. Но визитка должна длиться не меньше минуты. Это же будет скучно, разве нет?

– Давай быстро запишем приветствие, потому что скоро будет темнеть, а нам нужен естественный свет, – слышу за спиной, наливая купленную Рафом воду в электрический чайник.

– А потом? – не оборачиваясь, спрашиваю я.

– Потом будем импровизировать.

М-м, импровизация. Как раз то, что я люблю (сарказм).

Раф, некоторое время поколдовав со штативами, видеокамерой и телефоном, подходит помочь мне. Достает из пакета еду, до которой еще руки не дошли, и режет лимон для имбирного чая, что я завариваю. А потом ловит меня за руку и ждет, чтобы я посмотрела на него.

– Что? – Думала, что говорю не вслух, но оно само вырывается.

– Расслабься, здесь никого нет. Все хорошо.

Не сказала бы, потому что здесь есть он. И камеры. А этого уже достаточно, чтобы нервничать.

– Ладно, – соглашаюсь я, но не то чтобы выдыхаю.

Приветствие мы, правда, благодаря стараниям Рафа записываем довольно быстро. Выходит неожиданно забавно и смешно. А еще я проливаю чай на ковер. Слава богу, не ему на штаны: там был кипяток, а до ближайшей больницы полчаса езды, я проверила. На всякий случай.

– И еще раз, давай закрепим. Меня зовут Данил Романов.

– Меня зовут Лилия Ларина, – говорю в камеру и даже почти не вымученно улыбаюсь. – Голосуйте за нас, и будет вам счастье!

– Отлично, – выдает Раф и встает, чтобы остановить запись, что-то переставить и переключить, а я наконец выдыхаю и перестаю улыбаться. Аж щеки болят от стараний.

Разминаю шею, поправляю волосы, отпиваю из кружки чуть остывший чай.

– И… что дальше? – тихо интересуюсь я.

В этом домике вообще будто не предусмотрено шуметь и говорить громко. Хочется шептать, а от этого все кажется интимнее и сильнее смущает. До мурашек по рукам и ногам. На меня будто только сейчас сваливается понимание, что я с самым популярным парнем университета, у которого определенно в жизни был секс (может, и здесь). Нахожусь вдали от цивилизации. Только вдвоем. Телефоны плохо ловят, а над головой расположилась спальня с (почему-то я уверена) большой кроватью, о которой стараюсь не думать. Зачем еще здесь уединяться, если только не снимать видеовизитку для университетского конкурса?

– Что угодно. Можешь перекусить…

– Я не голодна. Но… – Я судорожно вздыхаю, опасаясь собственных слов. – Мы, по идее, должны вести себя как пара на видео?

Данил безразлично пожимает плечами:

– У меня планшет в тачке, можем посмотреть кино.

– М-м-м… – Поджав губы, я качаю головой. – Наверное, можем.

Он мне кивает, но никуда не идет. Наоборот, возвращается и расслабленно падает на диван рядом со мной, отчего я даже подпрыгиваю. Отпивает чай, будто позабыл, что куда-то вообще собирался.

– Можешь заниматься своими делами, звук я писать не буду, так что… – Я от его слов сажусь только ровнее, подгибаю одну ногу. – Веди себя естественно, и все получится.

– А если прочтут по губам?

– Что прочтут?

– Ну, то, что я тебе на самом деле говорю.

– Тогда рассказывай мне, какой я классный: всем зайдет, – усмехается Раф, убирая чашку в сторону.

Секунда, две. Я никогда не научусь с ходу понимать его приколы. Только когда уголки губ приподнимаются и на щеках появляются едва заметные ямочки, догадываюсь, что он шутит надо мной, и со всей силы пихаю его в плечо.

– Много хочешь! – с вызовом бросаю ему.

Он перехватывает мою руку за мгновение до удара и дергает за нее на себя так резко, что я практически заваливаюсь на него всем весом. Который он вроде бы и не замечает. Зато как будто замечает меня. Так кажется, потому что смотрит как-то странно, чуть прищурившись и пристально разглядывая. Молча, пока мои ладони упираются в его грудь, где быстро колотится сердце. Его стук отзывается у меня под кожей. Разносит жар с кровью, и мне становится горячо. Именно так. Горит все тело. Я смотрю в его глаза, на его нос, шею, но вижу только губы. Данил ими почти не двигает, но мне кажется, что он нашептывает заклинания. Иначе почему еще я не могу оторвать от них взгляд?

– Нам, наверное… стоит… нужно поцеловаться… для видео.

Я говорю как заторможенная, с долгими паузами, но что поделать. Мысли разбегаются. Ничего не соображаю. Уши заложило, будто мы с Данилом в вакууме. И никого больше в мире нет.

– Наверное, нужно.

Он не приближается, лишь обжигает сладким дыханием губы.

– Мы же пара… вроде как.

– Ага. Вроде бы.

Кажется, его мозг тоже всмятку, раз говорит со мной односложными предложениями. Может, глупость передается воздушно-капельным путем? Или мы заразились в этом домике? Может, нам нужно выйти подышать свежим морозным воздухом? Точно нужно. Но я не двигаюсь. Не хочется. Хочется придвинуться ближе. Хочется, чтобы Данил наклонился и коснулся моих губ.

Я поворачиваюсь к нему сильнее, сажусь на пятки. Руки все там же, и я кончиками пальцев слушаю беспорядочный ритм его сердца. Немного склоняю голову вбок, скрывая нас от камеры волосами. Мы так близко, что я вижу, как расширяются его зрачки прямо в этот момент.

– Так пойдет? – шепчу, несколько раз цепляя губами его губы, но все еще несерьезно. – Не видно же, что мы тут делаем.

Ощущаю, как на талию ложатся теплые руки, отчего я оказываюсь ближе к нему.

– Думаю, чтобы выиграть, в видео нужна правдоподобность. Я, конечно, все смонтирую, но…

Я целую его, только бы перестал уже болтать. В этот раз касаюсь его губ увереннее, но все еще робко. Без языка. Мягко. Чуть прихватив его губы.

– Так достаточно? – отрываюсь на мгновение.

– Нет! – молниеносно отвечает он.

Даня гораздо смелее меня. Он касается рукой моего лица, заправляет волосы за ухо, лишая нас укрытия, и теперь мы как на ладони. Я перевожу взгляд на камеру, которая пугает меня, но он проходится языком по моим губам, чтобы впустила его, и не оставляет мне выбора, кроме как закрыть глаза. Отдаться моменту. Не думать ни о чем: зачем, почему, как дальше. Так надо, и мы оба знаем это. О наших желаниях мы пока умолчим, потому что… лично я не знаю, что все это значит. Просто мне нравится целоваться с ним. Я ни с кем другим не целовалась – может, поэтому. А он целуется так вкусно, сладко. Соблазнительно, возбуждающе, провокационно.

Я отвечаю ему, сжимая пальцами тонкий свитер, не думая о том, что помну его, не думая ни о чем, кроме его горячих требовательных губ. Сильнее притягиваю к себе, и мы, не удержав равновесие, падаем на диван: я на лопатки, Даня сверху. Но никто не останавливается. Он раздвигает коленом мои ноги и устраивается удобнее между ними. Без конца целует, то напирая, то позволяя вести. Его рука скользит по моему бедру и крепко сжимает его. Ощущения до невозможного яркие. Сквозь прикрытые веки я вижу солнечные блики.

Данил ощутимо прикусывает зубами мою нижнюю губу. Я глубоко вздыхаю, отчего моя грудь прижимается к его, но хочется выгнуться еще сильнее. Я пылаю, теряюсь в ощущениях, проваливаюсь в эту бурю эмоций, когда Даня спускается короткими поцелуями по моей шее, а потом ведет языком дорожку вверх. Тянусь к нему всем телом, каждой клеточкой. Прижимаю ладони к его спине, прижимаюсь к нему сама.

– Ой! – пугаюсь и распахиваю глаза, отрываясь от Рафа, когда чувствую что-то твердое. Краснею и отвожу взгляд.

– Кажется, мы увлеклись.

Даже сейчас, пока у меня внутри все горит и пылает, он говорит спокойно. Его ничем не смутить? Отталкивается руками от дивана, садится, поправляет джинсы. Я быстро отползаю в сторонку, пытаюсь дышать ровнее.

– Ага. Не думаю, что… что это то, что подходит для видеовизитки.

Данил зарывается пальцами в волосы.

– Совсем не подходит, – говорит серьезно и… и это чертовски смешит в контексте ситуации.

Я начинаю смеяться. Сначала хихикаю, не размыкая губ, а затем уже прикрываю ладонью рот, потому что смеюсь в голос. Но это правда до смешного странная ситуация. Я в такой не бывала никогда и не знаю, как себя вести. Я аж взвизгиваю и едва не хрюкаю – самое то после распутства, которое мы тут устроили.

– Прости, – заливаясь хохотом, упираюсь лбом в спинку дивана. – Не могу остановиться.

Данил ерошит мне волосы, устраивая на голове бардак, я отбиваюсь от него подушкой. Мы дурачимся, а потом одновременно смотрим в камеру.

– А что, если ничего не получится? – произношу вслух то, о чем думаю чаще всего. Я и Романов. Что, если мы не победим? Тогда зачем это все?

– Получится. – Он, как всегда, непоколебим.

– Ну а вдруг?

– Тогда ты будешь знать, что сделала все возможное.

Я поворачиваю к Данилу голову и улыбаюсь:

– А ты мне в этом помог.

– Ага, пойдем. – Он встает и протягивает мне руку. Весь такой сияющий в предзакатном свете. С глазами будто в линзах. И с этой сережкой, которую сегодня хотелось укусить. – Поснимаем тебя на улице. Там красиво очень в это время.

Я вкладываю свою ладонь в его и вскакиваю на ноги. Данил целует меня в макушку, пока я упираюсь лбом ему в грудную клетку. Понимаю, что это игра на камеру, но… мурашки от нее никто не отменял.

– Так и привыкнуть можно, – бурчу под нос, следуя за ним.

– К чему?

– Целоваться. На камеру.

Его реакцию на мои слова я не вижу, а вслух он ничего не говорит. Снимает камеру со штатива, идет к двери. Обувает кроссовки и передает ложку, на которую я смотрю, не понимая, зачем она мне. А когда спохватываюсь, то надеваю ботинки без нее, хватаю куртку и первая выбегаю на улицу, чтобы остыть под холодным ветром. Я думала, что все это между нами будет сложно. Но теперь меня гораздо больше пугает тот факт, что все складывается слишком легко.