Глава 18 · Он · Чтобы папочка был доволен

Неделя пролетает как один миг, когда на тебе пашет любимый папочка. Ненавижу ощущать себя марионеткой, которую он дергает за ниточки, когда его душе угодно. Точнее, выгодно. Терплю из последних сил, не допуская мысли послать все к черту, но улыбку уже выдавливать не выходит. Отец перед важными шишками оправдывает мой мрачный вид усталостью от тренировок по футболу. Ага, как же. Открываю рот и… все равно молчу.

Молчу, хотя сильно устал таскаться за ним по встречам, о большинстве которых маме и другим женам этих важных персон лучше не знать. Вчера на оплаченном мне любимым отцом привате, который он организовал, чтобы в духе продвинутого папочки слить меня из-за стола для переговоров, я попросту уснул. Домой вернулся далеко за полночь и в голимых блестках, а теперь с утра пораньше уже откапываю машину из-под чертова снега. Для наших краев снег всегда неожиданность, даже в конце декабря. А значит, на дорогах будут сумасшедшие пробки, как минимум сутки один за другим будут задерживаться самолеты, город вдруг встанет и замрет. Пока снегоуборочные машины не соизволят лениво выползти из ангаров и не начнут делать свою работу, которой привычно окажется слишком много.

Но сегодня за ночь как будто и правда выпала годовая норма снега. Я не шучу: все тачки на парковке выглядят как стройный ряд снежных сугробов. Пока нашел свою, уже задолбался, потому что сигналка не сработала. Откапывал ее полчаса, еще столько же отогревал, бедную, замерзшую и старую для подобных подвигов – кататься при таких погодных катаклизмах. Теперь опаздываю на десять минут, и, конечно же, отец уже обрывает мне телефон. Я, со злости толком не глянув в зеркало, не замечаю сзади припорошенный снегом невысокий забор и цепляю бампер. Фара, бампер, что следующее? Иногда я порядком устаю от бесконечного круговорота заработанных и потраченных денег и думаю о том, что почти готов сдаться и снова стать папочкиным любимым сынком. А потом отвечаю на его звонок и…

– Где тебя черти носят? Все уже на месте, одного тебя…

И я, стиснув зубы, говорю, что скоро буду. Выбрасываю глупые мысли из головы и не спеша выезжаю на дорогу по направлению к отчему дому, который давно мне таким быть перестал. Ехать аккуратно, соблюдая все ПДД, особенно в эту погоду, – единственный протест, на который я в данной ситуации способен. Нельзя срывать сделку, потому что я тоже использую отца. И буду продолжать, пока не выжму из этого уговора все, что можно.

Невольно дергаю рулем вправо, когда телефон оповещает о новом входящем сообщении. Осторожно выравниваю машину на скользкой дороге, а руки так и тянутся нажать на экран, хотя до этого я мечтал выкинуть трубку в окно. Еще и переехать сверху. Дважды. После тех увлекательных «поцелуев на камеру», как Лиля назвала вполне себе реальную прелюдию и мой стояк, я старался держаться подальше от девчонки, чтобы не натворить дел. Потому что мог, а она не готова еще. Но от переписок с ней удержаться не сумел. Да это попросту невозможно. Особенно когда она так откровенно ругает «Большой куш» Гая Ричи, называя его непонятной ерундой, где даже Брэда Питта сделали несимпатичным и похожим на ее страдающего запоями соседа по лестничной клетке.

«Ты не с того начала», – пишу я ей.

Отправляю и тут же набираю следующее сообщение:

«Глянь “Джентльменов”, по нему сериал вроде бы снимают.

А еще лучше посмотри “Аладдина” или “Короля Артура”».

Я стою перед красным светофором и нервно постукиваю большим пальцем по экрану, не давая ему погаснуть. С минуту горят точки, означающие, что мне печатают ответ. И я готовлюсь увидеть целую петицию, которую можно было накатать за это время, но вместо нее приходит короткое сообщение:

«Смотри давай “Спеши любить”, как обещал, и не указывай мне».

Усмехаюсь от ее наигранной дерзости, потому что знаю, насколько она ранимая внутри. Видел ее настоящую. Перепуганные глаза и раскрытые от растерянности губы. Не собираюсь сообщать, что давно уже посмотрел ее любимый фильм – такой же слезовыжимательный, как и музыка, которая ей нравится. Не моя тема, но я не буду резко высказываться, потому что уважаю чужие вкусы. В отличие от некоторых.

После переписки с Лилей становится самую малость легче, но время в уютном гнездышке Романовых, которое хотят показать на камеру родители, все равно тянется невыносимо медленно. Я по большей части молчу. Уже весь язык себе искусал, чтобы не вставить лишнее слово в интервью, которое резко превратилось бы в сенсацию. По лицу папочки вижу, что доволен мною. Это главное, потому молчу. А он подхватил волну и расхваливает меня: да, мой сын учится там-то, да, добился того-то, да-да-да… молодец-то какой! А я и не знал. Кажется, он за всю жизнь не называл меня столько раз сыном, сколько за это интервью.

– Данил, выйдем? – И все равно напрягаюсь, когда он машет головой в сторону балкона, пока визажист скачет с кисточками вокруг мамы, так как теперь ее выход.

Поймав в фокус кисти, думаю о картинах, картины ведут мои мысли к Лиле – простая последовательность. Но, вспоминая о ней, каждый раз боюсь услышать, что у отца ничего не вышло, сделал все, что мог, и хватит с меня его помощи. К счастью, вроде бы с ходу не начинает об этом, предлагает закурить.

– Бросил. – Не выдыхаю, все еще настороже, но хотя бы без паники.

– Похвально, похвально.

Он хлопает меня по плечу, а затем дурацким показушным движением проводит по своим свежеокрашенным волосам. Явно только вчера освежил цвет, пряча седину: первые несколько дней после этого у него всегда краснеет кожа на висках. Но, видимо, красота требует жертв. Никогда не пойму. Я унаследовал эту фигню и уже находил у себя пару-тройку седых волос, значит, к двадцати семи буду как он, но… зачем это все? Это естественно, разве нет? У половины пацанов из команды уже в двадцать залысины, но никто не спешит пересаживать волосы в «Реал транс хайр»[22]. Хотя у них и денег-то на это нет, ладно, плохой пример.

– Я много лет пытаюсь бросить, – говорит, прикуривая сигарету.

Ну, видимо, как и любовниц, – безуспешно. Он делает затяжку, выдыхает дым. Я открываю окно, чтобы впустить свежий воздух и не пропахнуть табаком. Когда останусь один, навязчивый запах может довести меня до греха. Отцу в который раз кто-то звонит, я заметил еще на интервью, что ему обрывают телефон, а он не спешит отвечать. Посмотрев на имя абонента, ухмыляется и кладет трубку на подоконник экраном вниз, а та, только замолчав, начинает противно вибрировать снова.

– Возьмешь? А то раздражает.

В этом нескончаемом марафоне по продвижению отца года в городской совет, рядом с ним, курящим, и просто устав до желания отключиться где-нибудь в углу, пока никто не видит, я ощущаю раздражение кожей. Кончиками пальцев, которыми перебираю в карманах в надежде отыскать сигарету.

– Да это Лейла, пусть помучается.

Я моргаю. Не даю той реакции, которой отец ожидал, и он снова затягивается. Я, собственно, предполагал после нашей крайней встречи с ней, что так все и будет, потому что Лейле некуда больше идти, но не думал, что отец опустится до такого.

– Начал подбирать за мной? – Паскудно звучит, но я говорю на его языке. Он на нормальном не понимает.

– Ну а зря я ее тогда по ресторанам водил, что ли? – Смотрю на тлеющий фильтр, чтобы не видеть его мерзкую ухмылку. – Теперь ее очередь побегать за мной.

– Значит, ты счастлив?

Он не считывает сарказма.

– Да не настолько я дурак, а она молода и красива.

А вот мне почему-то кажется, что как раз настолько.

– У меня выборы скоро. И дальше есть хорошие шансы продвинуться по региону, если все гладко пойдет. Мне скандалы сейчас не нужны. Но она пусть старается.

Когда мы возвращаемся в гостиную, меня тошнит – и от плотного запаха сигарет, и от отцовских разговоров, и от маминой фальшивой улыбки. Рад только одному – съемки закончены, но родители продолжают играть. Мама торгует лицом, отец – нами.

– Лиза сейчас в университете, вы с ней знакомы уже. Она серьезно относится к своим художествам, но вы обязательно должны заглянуть к ней на пары. Такого материала же еще не было? Ну, если не сейчас, то на следующей неделе.

– Следующая неделя – зачетная, – аккуратно намекаю я, хотя мое мнение по поводу этого предложения можно легко считать по лицу.

Девочкам не нужен лишний стресс в такое время, но отец ничего не слышит.

– Полчаса для дочери одного из главных спонсоров этой шараги сумеют выделить, – цедит сквозь зубы, чтобы слышал только я, пока гости отворачиваются, чтобы угоститься предложенным кубинским кофе. Отец привез его из командировки, где налаживал контакты не столько с инвесторами, сколько с местными телками, пока мама восстанавливалась после лечения и не могла летать. Знакомые там отдыхали в это время, я многое увидел и услышал еще тогда.

– А, Данил… – Девушка, которая брала у нас интервью, какая-то модная блогерша, улыбается мне не первый раз. – Ваш отец говорил, вы играете в футбол?

И прежде чем я успеваю открыть рот, любимый папа уже рекламирует мою позицию нападающего лучше, чем Месси рекламировал пепси-колу. После трех предложений отец приглашает их снять в новом году мой матч, которого не будет, потому что я больше не играю. Я злюсь, пытаюсь вставить хотя бы слово, но мне не дают.

– Вы увидите талантливого капитана…

– Я не буду играть… – говорю поперек отцовского бреда, но мама цепляет меня за локоть и силой отводит в сторону. Просит помолчать и подождать на кухне, пока журналисты уйдут.

– Да пожалуйста! – психую я.

Пинаю дверь в коридор, и та с громким стуком врезается ручкой в стену. А я говорил, что стопоры нужно делать, но они не по проекту были – так отец сказал.

И он, конечно же, врывается на кухню, пока мама провожает гостей. Глаза кровью налиты, зол как черт. Что ж, сейчас мы хотя бы не скрываем друг от друга истинные чувства, так и говорить проще.

– Совсем страх потерял? Что ты там устроил? – ревет он. – Тебя с детства учили: не лезь, когда старшие…

– Помешал снять очередную телку? – в отличие от него, шепотом говорю я, чтобы мама не слышала, но меня разрывает от желания разорвать его. – Она мне, кстати, тоже глазки строила. Пообщаемся, потом телефончик дам. Тебе же не привыкать.

Он взрывается, хватает меня за ворот футболки и тянет на себя, так что ткань трещит. Или нитки это. Пофиг. Главное, что роста ему не хватает, я на полголовы выше вымахал. И сейчас чувствую какое-то невыразимое удовлетворение от происходящего и секундной паники в его глазах, когда подхожу ближе, нависая над ним.

– Я больше не в команде.

Короткое замешательство, прежде чем его лицо искажается гневом.

– Почему я этого не знал? Что натворить успел? – орет на меня и тут же добавляет по-деловому: – Я поговорю с твоим тренером.

– Да не в этом дело, – отвечаю все еще тихо, чтобы не напугать маму, которая спешит к нам с чудовищем на руках.

– Представляете, Фифа снова… сюрприз оставила! У фотографа оборудование чуть не закоротило!

– Тебе придется сыграть эту игру! – заявляет твердо отец.

Давит, потому что может. И не глядя ему в глаза, я скажу, что увижу там: знание, что он может мной манипулировать. Сейчас да.

– О'кей, в жопу всё! – вскинув руки, психую я, а папаша отшатывается от меня, будто боится, что ударю. Помнит, кто лучше обходится с грушей? – В Канаду на радость тебе не полетел, теперь на радость тебе сыграю в футбол, почему нет? Ты же для детей хочешь лучшего, да?

Он переводит взгляд на маму, сводит брови.

– На радость мне? Не полетел в Канаду? Ну, как бы не так, – с кривой ехидной ухмылкой говорит он, и этот его тон хуже скрежета мела по доске.

Хочется заставить его перестать ухмыляться. Шагаю к нему, но… мама. Как всегда, она. Встает между нами, разводит в стороны. А затем выталкивает меня из кухни, чтобы спасти ненаглядного.

– О чем он говорил? – требую у нее ответа. – Он смотрел на тебя, значит, ты знаешь про Канаду…

– Понятия не имею, о чем ты, – произносит спокойно, и эта ее манера речи убивает хуже отцовской. Так она говорит со мной, когда выбирает его. Снова и снова.

– Почему ты всегда выбираешь его? Он же ужасен. Он…

Мама невольно опускает глаза, чтобы скрыть явные эмоции, которые легко считаю, и я догадываюсь, в чем дело. Понимаю, что она в курсе нашего с ним разговора. И даже больше.

– Так он говорил правду? Ты все знаешь? О Лейле и других? – Она, черт возьми, и правда знает. – И все равно защищаешь его?

Мама не меняется в лице. Не удивлена, смиренна. Поднимает руку, чтобы потрепать меня за щеку, будто я глупый маленький щенок, которого нужно успокоить, пока он слепо тычется носом по углам, пытаясь найти маму. Я чуть поворачиваю голову и вижу на ее запястье татуировку, которую сразу хочется содрать со своей руки. Вместе с кожей.

– Любовь… – Хочет, видимо, выдать какую-то умную мысль, но я отступаю и сбрасываю с себя ее ладонь.

– Это не любовь. То, что между вами. Извращенная взаимовыгода. Не больше. Он тебе нужен, потому что у него статус и деньги, да? Боишься другого такого урода не найти?

– Данил! – осекает меня. – Что бы ты там ни думал и для себя ни решил, ты не знаешь, о чем говоришь. Это только между мной и твоим отцом.

И от этих речей ее тошно вдвойне. Нет, я всегда знал, что моя мать – эгоистка до мозга костей. Потому что все всегда должно было быть, как того хочет она. У нее должна быть блестящая карьера и идеальная семья, даже если это не так. И она пойдет на все, чтобы скрыть то, что может навредить ее заслуженной репутации. Поэтому она не защитила Лизу, поэтому терпит отца: в ее представлении одинокая женщина, судя по всему, не может быть примером для подражания. Да о чем говорить? Она даже тему с раком скрыла ото всех, так как это могло сделать ее образ железной леди уязвимее. На работе никто так и не знает о болезни: она брала продолжительный отпуск, прикрывалась несуществующими командировками и появлялась в деканате в любой хороший день, когда умудрялась встать с кровати, чтобы изобразить бурную деятельность.

Ни о какой любви в ее жизни речи даже не шло. А я, глядя на их с отцом пару, понял одно: не хочу так. Никогда с таким не смирюсь. Быть с человеком, которому от тебя нужно все что угодно, кроме любви, – хрень собачья. Для чего терпеть полумеры? Кому от этого легче? В таком случае лучше вообще быть одному!

– Я поговорю с тренером, – прерывает мама поток мыслей в моей голове.

– И ты туда же.

Мысленно посылаю всех в задницу и ухожу. С психом хлопаю дверью тачки, которую, к счастью, в этот раз не увезли на эвакуаторе, – возможно, потому что дороги до сих пор заметены и те просто не работают. Снег от удара сыплется с крыши на лобовое стекло. Смотрю в зеркало и ничего не вижу – нужно снова чистить. Дважды все еще гневно стучу по рулю, но цепляю гудок. Громко каркая, с деревьев напротив улетают вороны – кажется, посылают меня далеко и надолго. Но я так зол, что с удовольствием втопил бы газ и снес эти самые деревья, если бы стволы у них не были настолько огромными. Моя злость размером с маленькую африканскую страну продолжает расти. Скоро поглотит весь мой мир, и тогда я точно натворю глупостей. Уже тянусь к бардачку, где лежат сигареты, когда телефон вибрирует в кармане.

Сообщение. От Лили. Действует, как вода на разгорающийся огонь: тушит мгновенно. В ушах теперь белый шум, а не голоса родителей. «И почему ты не сказал, что это Гай Ричи снял “Шерлока Холмса” с Дауни-младшим? Я обожаю “Железного человека”!»

Откидываюсь на сиденье, прикрываю глаза и выдыхаю наконец. Ради девушки, которая любит фильмы по комиксам, можно остыть и забыть про гнев. Не буду говорить ей, что «Шерлок» мой самый нелюбимый фильм у Ричи, – главное, что сам Ричи реабилитирован. Осталось реабилитировать себя и больше не распускать руки, пока не… Пока не распутается между нами. Полумер не хочу.

Отправляю Лиле смайлик с большим пальцем вверх и желаю приятного просмотра, а сам выезжаю к себе, чтобы весь вечер провести за монтажом видеовизитки для конкурса. То, что нужно, чтобы забыться и расслабиться. Когда я захожу домой, – называя съемную подубитую квартиру домом, не кривлю душой, – Лиза готовит кофе на кухне. Судя по фарфоровой кофейной паре на подносе, для Тима: это из его набора. Он помешан на крохотных чашках для эспрессо. Некоторые из них он выкупал в кофейнях, другие утащил, заплатив за бой посуды, которого не было, ну а пару-тройку – просто в кармане, потому что ему отказались содействовать. Но он никогда не скупился на щедрые чаевые.

– Чай будешь? – бросает мне Лиза через плечо, едва взглянув в мою сторону. – Привет.

– Почему в универе не была?

Сестра босая, в любимой пижаме и с пучком на голове, который держится на кисточке для рисования.

– Тебя это интересует, потому что я папе соврала? – Знает, куда колоть. – Сегодня скульптура, там никто не заметил моего отсутствия, и физра, от которой у меня освобождение. Ты же понимаешь, сильные боли, все дела.

Она надо мной явно угорает. Готовит молча две порции чая – видимо, себе и мне. Пачку новую притащила, кажется, и правда старается. Ладно, прощена.

– И сколько раз в месяц у тебя эти сильные боли?

– Ой, отстань! Лучше бы ты за сплетнями так следил, как за мной. В чате что-то нагнетают сильно вокруг вас с Лилей после публичного спектакля Сереженьки и его ненаглядной змеи.

Я напрягаюсь сразу по двум поводам: потому что Лиза говорит о Савельеве, которого сразу хочется уничтожить за то, как обидел ее, и потому что, по всей видимости, обижают Лилю.

– Ты же знаешь, меня там нет. Что-то серьезное? Подключать даркнет? Заказывать киллеров? – Пытаюсь шутить, но Лиза не оценивает мой юмор.

– Я серьезно, Дань. Лиля делает вид, что все нормально, но я же вижу… Ее сильно задевает то, что про нее пишут. А все как с цепи сорвались. Уже обсосали новые семейные фотки при твоем участии, на которых не нашлось место нищей колхознице Лиле.

– Это так они пишут о ней? – хмурю брови. – И где их уже нашли?

– Блогерша выложила истории о том, что брала интервью у самих Романовых. Пишут-пишут. Да там и хуже на самом деле пишут. Сейчас вообще Лилю чуть ли не в разлучницы записали, потому что, видите ли, ты с какой-то девушкой встречался, которая теперь плачется на весь чат.

– Чего?

Прошу Лизу показать мне, кого она имеет в виду, потому что очень сомневаюсь, что Лейле это было бы выгодно. Тем более когда знаю, что она нашла утешение под крылом у моего папочки. А кому там выступать, кроме нее? Оказывается, есть кому. Хотя я даже не помню, как эту девушку зовут. Света? Соня? Не важно, мы общались от силы неделю. На первом курсе. И она вроде бы сама предпочла меня другому, назвав бездушным сухарем, когда я не ответил на ее признание в любви. Зато теперь выясняется, что я скрывал наши отношения и разбил ей сердце, изменив с Лилей. И градус общественного осуждения растет.

Читать о собственных сексуальных похождениях мне, конечно, смешно, потому что я не могу похвастаться особыми подвигами в личной жизни. Сторонником связей на одну ночь я никогда не был, а отношения… Наверное, самые долгие и стабильные были еще в школе. В девятом классе нас с новенькой Дашей, которая переехала из столицы с мамой после развода родителей, посадили за одну парту, и мы быстро сдружились. В одиннадцатом никто не удивился, когда начали встречаться, потому что все свободное время мы проводили вдвоем и нас вроде как уже какое-то время считали парой. Нам было весело вместе, многое для обоих было в первый раз. Мы были на равных, поэтому никогда не ссорились. Но при этом оба точно знали, что после выпускного наши пути разойдутся: я собирался в Канаду, а ее в Москве ждал отец и место в Высшей школе бизнеса МГУ – это чтобы она сумела продолжить семейное дело.

Не помню, говорили ли мы друг другу что-нибудь о любви. Скорее, мы с Дашей были друзьями. С привилегиями. Поэтому решили не затягивать расставание, которое много раз обсуждали и к которому все шло: оборвали общение после ночи выпускного. И даже тот факт, что я никуда не поступил, ничего не изменил. В паршивом настроении я как-то поддался порыву и написал ей спустя время, что мог бы взять ближайший билет до Москвы и приехать, но Даша… осталась Дашей, обрубив меня на корню. Сказала, что занята учебой и отношения ее не интересуют. Через месяц я увидел ее фотки на отдыхе с каким-то бородатым мужиком. Ревности не почувствовал, но все понял и принял, удалив ее номер.

На первом курсе я был так зол на весь мир, что у меня не клеилось ничего. Да я ничего и не хотел. Я себя с трудом выносил, куда мне было еще и девчонку в нагрузку? Была пара попыток вроде тех же Свет-Сонь, одна из которых сейчас вылезла в чате, но все заканчивалось так же быстро и бурно, как начиналось.

Курсе на втором «Неуч» свел меня с Сашей, которая заканчивала магистратуру и помогала нам с переводами на английский и немецкий. По одному из заказов во избежание задержки нам пришлось встретиться лично. После были две недели сумбурных переписок, а затем четыре прекрасных месяца вместе. Это, наверное, первые отношения, которые мне было жаль заканчивать, потому что они не напрягали. С Сашей мы были на одной волне, никто не обижался, оба много работали и периодически уходили в запойный секс. Но год подходил к концу, она выпускалась и хотела четкого понимания будущего, потому что ей предлагали работу в других регионах. Проще говоря, она хотела съехаться, а я не видел в этом смысла, так как ценил именно эту условную дистанцию между нами. За что по итогу был очень экспрессивно послан долбиться в десны с Тимом, после чего решил повременить со связями. Далее была только Лейла, которую я не планировал. Но ни одной из девушек я не изменял. Зачем нужно кого-то обманывать, если можно по-честному закончить отношения и спать с другой?

– Полный бред, – цежу сквозь зубы, по диагонали читая новые и новые сообщения. – Они пишут хрень.

Лиза усмехается мне в ответ.

– Дай мне знать, если не прекратят жестить, хорошо? – прошу ее.

– О'кей, но мне некогда следить за всеми сплетнями. – Теперь моя очередь смеяться, потому что Лиза для такого важного занятия всегда время найдет. Еще и скрины мне, как всегда, скинет. – Может, вступишь уже в этот чат и скажешь пару ласковых? Я серьезно. Мне столько зачетных работ нужно доделать. Одна живопись чего стоит. Я вчера ни фига не успела на паре, препод на мне собрался крест ставить. Сейчас Лиля, кстати, придет помогать мне. И нам с ней еще гравюры доделать надо будет. Может, под кино какое… Ты же не против?

Я против, но меня точно испытывают. Лиза внимательно наблюдает за моей реакцией на Ларину.

– Не против, конечно.

Держу в уме этот чат, разуваясь, а то застыл, как столб. Прохожу в гостиную, прошу колонку сделать музыку тише – сейчас только корейских песнопений не хватало.

– Эй, я вообще-то слушала.

– Я вообще-то оглох.

Падаю на диван, откидываю голову и закрываю глаза. Определенно лучше, но все равно хреново. Лиза через минуту, судя по звуку шагов, ставит передо мной на столик чай; аромат мяты, которую она не забыла добавить, должен бы успокаивать, но я все еще на взводе. Сжимаю кулаки, не могу расслабиться.

– Удивлена, что ты согласился на папину аферу в стиле «мы идеальная семья и каждый год делаем семейное фото».

– Мы и правда каждый год делаем семейные фото, – ненадолго приоткрываю левый глаз.

– На последних трех тебя не было.

– А на этом не будет тебя.

Мы об этом практически не говорим, не обсуждаем. Лиза изображает, что все нормально, совместный с мамой шопинг стоически выдержала, но она точно обижена на нее. За Савельева и за то, что заставила врать отцу, который хотя и козел, но уж точно разнес бы там всю семейку, узнай, что произошло. Потом бы, конечно, и нам всем досталось, но сначала бы Савельев вылетел из универа, а затем его папа засунул бы себе в задницу все угрозы. Лично.

– Я начинаю подозревать, что ты… – вернув меня из мыслей в гостиную, Лиза снова пытается лезть в душу.

– Все просто – мне нужны деньги.

– У тебе они есть.

– Нужно больше.

– Врешь.

– Не твое дело.

– Так чем тебе помогает любимый папочка?

Я бешусь от одного упоминания о нем. Проглотив растущий гнев, что так и просит выплеснуться наружу, порывисто тянусь к чашке и, сделав глоток, конечно же, обжигаю язык почти кипятком.

– Чай горячий, – выдает Лиза дельное замечание.

– Я заметил. Твою ж…

– …МАТЬ! – доносится приглушенный крик из комнаты, где обитает Тим с компом.

Мы переглядываемся с Лизой, потому что непривычно слышать его ругань. Он раз в полгода такое отмочить может, и то когда что-то конкретно навернет в кодах своих. Или было раз, что недельную работу случайно не сохранил. Как-то серверы полетели, и весь процесс застопорился. Что сейчас?

Одновременно подрываемся с дивана и спешим к нему. Я забываю об усталости и злости. Лиза, подрезав меня, оказывается у двери первая. Распахивает ее, я вваливаюсь следом и застаю Тима в темной комнате, куда через тонкую щель между задернутыми шторами едва попадает свет. Он сидит на неразобранной постели, сгорбившись над ноутбуком. Капюшон оранжевой толстовки натянут на голову, сам он в ужасе смотрит на экран.

– Что, «Неуч» упал? – спрашиваю спокойно, хотя сам напрягаюсь, потому что сейчас это будет очень некстати.

Я хотя и соврал Лизе об отце, но мне как никогда нужны деньги, так как я потратился сверх бюджета.

– Родители едут, – произносит он зловещим шепотом, каким пугают в страшилках.

– И это… – намекает продолжать Лиза.

– Катастрофа.

Судя по голосу, он и правда сокрушен. Будто конец света неизбежен. Тот самый, который ждут с две тысячи двенадцатого года. И приближающееся цунами видно в окно.

– Причем они уже где-то на подъезде к городу!

Его глаза лезут из орбит, когда он читает текст на экране, а потом он с жалобным стоном затягивает шнурки на капюшоне, так что на виду остается только его нос, и падает на подушки.

– Если ты переживаешь, что их негде будет разместить, – Лиза пытается придумать, чем ему помочь, – то мы с Лилей пойдем к ней, а они лягут на диване и…

– Ты их не знаешь, – все еще стонет он, будто от боли. – Мне конец.

– Да, мы их не знаем, потому что ты никогда о них не рассказывал, – вмешиваюсь я. – В чем суть проблемы?

Да, Тим знал о наших родителях все что мог, потому что они всегда были на виду. Ну, и потому что Лиза трепло. Да, я помню, что он мало говорил о своих, всегда сам мотался домой, хотя я как-то раз даже предлагал отвезти его, когда он опоздал на поезд. Ехать до его поселка три-четыре часа, мне было скучно, но он предпочел отправиться железной дорогой на следующий день. Почему? Он их стесняется? Если они с причудами, так это их проблемы, не его. Уж я как никто понимал, что не стоит судить детей по их предкам. Думал, Тим тоже это осознает.

– Все… сложно, ясно? – оставив в покое капюшон, но не отрывая взгляд от потолка, злится он.

– Так объясни. Простым языком. Сумел же разжевать, почему в «Неуче» практически не взломать базу данных.

Он тяжело вздыхает, прямо как королева драмы. Лиза порывается сделать к нему шаг, но я ее останавливаю. Она кивает на шторы, я соглашаюсь с ней.

– Фу, свет!

Тим вскакивает и отползает ближе к изголовью, чтобы свет не коснулся его вампирских пяток и не сжег к чертям собачьим. Да, я в курсе, как это происходит. Лиза сезонов десять вздыхала по Деймону Сальваторе у нас на диване. Хотя мне показалось, что брат у него поприятнее будет. Мы окружаем Тима. Лиза садится на край кровати с одной стороны, я подступаю с другой и скрещиваю руки на груди.

– Вы не отстанете, да?

Он все правильно понимает.

– Ну… не знаю, как объяснить. Мой папа, он… в общем, мужик простой и старой закалки, – потупив взгляд и дорывая на коленях дырки в своих джинсах, говорит Тим. – Он всю жизнь отпахал на заводе. Сталевары, литейщики, фрезеровщики – это для него понятно и круто. Сам фрезер считает чудо-машиной, хоть она и отпилила ему полпальца.

– Иу, – морщится Лиза.

– Короче, он верит, что я учусь на автомеханика и всю жизнь буду работать у его лучшего друга на шиномонтажке. Компьютеры и то, что я делаю с их помощью, он не поймет никогда.

– Но ты же…

– Нет, Лиз, – категорично перебивает ее. Я от него такого тона и не слышал ни разу. – Не поймет – значит не поймет. Я пробовал. И аккуратно, и в лоб. Был скандал, после чего я пообещал, что больше о «хак-рест-ве», как он это называет, не заговорю, чтобы не довести его до инфаркта. Хотя он у меня такой здоровенный бык, что еще всех нас переживет. Я совсем на него не похож. Всю жизнь выслушивал шутки, что я соседский или меня перепутали в роддоме. Пока папа запросто одной левой рубил головы кабанам, которых выращивал, я был хилым и часто болел. Я и так его главное разочарование в жизни, потому что больше детей у них не получилось. А если он узнает, что я еще и с парнем живу, то…

– Что? – спрашиваю я.

– Скажем так, он всегда и без того считал, что я мало интересуюсь девушками. Поэтому я не говорил, что расстался с Таней.

– С какой Таней? – подает голос Лиза.

– С собакой которая ходит, – поясняю я.

– Собачница из змеиного трио? Вы встречались? – возмущенно вздыхает Лиза.

– И за три года правда не всплыла? – недоумеваю я.

Тим мечется между нами взглядом, пытаясь понять, перед кем лучше оправдываться в первую очередь.

– Ну, Тане тоже выгодно, чтобы ее в поселке не трогали и не считали городской… сам понимаешь. – Он откашливается и садится выше. – Она говорила, что скажет своим, когда найдет кого-то нормального.

Видимо, не нашла.

– Ну, раз ей выгодно, пусть поможет тебе. – Не вижу в этом проблемы.

– Не, Дань, я ее просить не буду.

В отличие от Тима.

– Или я давай свалю.

– Куда? Это и твоя квартира тоже.

– Найду куда.

Молча разворачиваюсь и иду к себе в комнату. Вытащив спортивную сумку из-под кровати, на ходу закидываю в нее шмот поверх формы для зала: джинсы, толстовку. Следом летит ноутбук, на котором, если будет время, добью видеовизитку. Забираю из ванной щетку с бритвой и несколько пар свежих носков, валяющихся в сушке. А Тим ходит за мной по пятам и просит остаться, мол, он что-нибудь придумает. Не пустит родителей. Скажет, выехал к ним навстречу и уже на полпути к дому. Переживает так, будто я пропаду без него. Самая настоящая наседка с гипертрофированным чувством вины.

Когда с трудом, но застегнув сумку, я обуваюсь в коридоре, в дверь звонят. Все разом напрягаются, Тим бледнеет на глазах. После молчаливой паузы я открываю, но это, оказывается, Лиля – какая-то радостная и ничего не подозревающая, с розовыми от мороза щеками. Они краснеют сильнее, когда встречается со мной глазами, становятся цветом как ее куртка и смешные пушистые наушники, которыми греет уши. Лиля с интересом осматривает наше нервное столпотворение.

– А у нас тут… – Лиза поджимает губы, оглядываясь вокруг. – Кое-какие изменения в расписании.

– Пойдем ко мне? – спокойно предлагает Ларина, но Лиза не успевает ответить, потому что теперь в квартиру уже громко стучат. Я бы даже сказал, тарабанят, и не факт, что рукой.

Сомнений в том, что за дверью родители Тима, на этот раз нет. И они заваливаются в прихожую с кучей стеклянных банок в руках и клетчатыми сумками, закинутыми за спину. Лиля отходит в сторону, пропуская их, я вжимаюсь в стену, а Лиза толкает Тима в ребра, чтобы ожил.

– А, ма, па! Вы почему не сказали, что приезжаете? – Он суетится, подхватывает баулы, которые прибивают его к полу.

– Да знаем мы вас, молодежь! Отвертелся бы, умчал куда-нибудь! – говорит его отец с укором, но вроде бы без обиды. Потом осматривает нас беглым взглядом, будто пересчитывает всех в уме. – А вы это… не свингеры, часом?

– Саня! – ругается полная миловидная женщина, которая тут же прикладывает его по затылку тяжелой рукой.

– Что «Саня»? Я от Палыча слышал, чем городские-то увлекаются. У него сын уехал и…

– Палыч твой извращенец, а Тимур не такой.

Странно слышать, что Тим не пытается исправить кого-то, кто зовет его полным именем, которое он не любит, потому что его в детстве сильно дразнили: «Кошка Мурка влюбилась в Тимурку», «Тимур купил двести кур», «Король дур», «Деревянный гарнитур» и дальше в этом стиле. С родителями он вообще совершенно другой. Молчит, как будто воды в рот набрал. Напуганным кажется. А зря. Знали бы его предки, какой талант у них вырос. Но Тиму приходится врать, чтобы угодить им, и с ходу рассказывать, как он перебирает машины в мастерской, где подрабатывает в свободное время. Его-то холеными ручками, ага.

– Бросал бы ты учебу эту и работать шел, как нормальные мужики, – возмущается его отец, а мама снова отвешивает мужу затрещину. И тотчас мило улыбается, знакомясь с нами.

– Друзья – это всегда хорошо. – Она вручает каждому по банке закруток, девочки переглядываются между собой, не зная, что с ними делать. – А где же Танюшка-то? Бабка ей носки связала, шерстяные, теплые, чтоб не мерзла, передала через нас…

– А Таня… она… – заикается друг.

Хочется ему помочь, но не знаю как, чтобы не разрушить его легенду, больше похожую на шаткий карточный домик, который не выдержит и легкого сквозняка. Зато Лиза подходит и демонстративно берет его за руку, что не ускользает от внимания родителей.

– Значит, правду Палыч говорил, – гнет свое отец. – Городская жизнь любого во блуд заведет.

– Таня сама от меня ушла, – чуть осмелев и крепко сжав протянутую руку помощи, объясняет сбивчиво Тим. – А с Лизой… да. Это Лиза, мам, кстати. Моя… ну, э-э-э… – Он почему-то смотрит на меня, будто спрашивая разрешения произнести это.

– Да, я его девушка, – сообщает Лиза, которой оно не нужно.

Кошусь на Лилю. Та, бедная, вообще запуталась в происходящем, сжимает крепко баллон с помидорами, чтобы не уронить, а я мотаю головой. Пусть и не пытается разобраться во всем сама. Потом. А сейчас Лиза целует Тима в щеку, отчего он краснеет так, что Лилина куртка позавидовала бы.

– Бабка бы тебя крапивой отхлестала за грешную жизнь, – недовольно бурчит его папа, а у меня в голове следующую строчку запевает Меладзе. – Так и будем стоять на пороге? Хоть подстригся бы, на девку похож.

– А мне нравится, – заявляет Лиза, и от меня не ускользает то, как улыбается мама Тима.

Мелкая, конечно, мочит, но зато друга можно оставить в надежных руках.

– Вы только до внучат распишитесь, чтобы не говорили у нас плохо о вас, – шепчет она тихо ребятам. – А Танька-то мне никогда не нравилась. Шальная девка была, такие слухи про нее в поселке ходят… мама не горюй! Носки себе оставлю, а то мерзну. Холоднее у нас сильно, хотя что тут ехать? А Лиза-то красавица, щечки такие. Не то что Танька – кожа да кости. Да, Саня?

А Саня уже изучает вид из окна да приговаривает себе что-то под нос. Лиза, пока никто не видит, указывает нам глазами на дверь. Считываю ее морзянку, что во всем сама разберется. Не лезу. Думаю, она знает, что делает. И надеюсь, у Тима прорежется голос, а то он и для меня Тимуром станет. Забираю у Лили баллон из рук, ставлю его в угол и подталкиваю ее к выходу, пока все заняты. Она все равно вежливо прощается, и это стоит нам пяти лишних минут времени.

– Ну, и что это было? – интересуется, когда мы спускаемся на лестничную площадку этажом ниже.

– Не спрашивай.

– Это родители Тимы? Тебя выгнали? Где ты будешь ночевать?

Я улыбаюсь, потому что, когда смотрю на нее в этих наушниках, мне кажется, что она меня не слышит, а они почти незаметно сдвинуты чуть вперед.

– Столько вопросов. Как будто ты переживаешь за меня.

– Опять ты…

Я перехватываю ее ладонь, которой хотела толкнуть меня в плечо. Контакт кожи с кожей дает о себе знать легким жаром, растекающимся по венам как раз от того места, где мы касаемся друг друга. Секунду медлю, прежде чем ответить на ее предыдущий вопрос.

– Найду где. – Сам размышляю, куда податься, и родителей отметаю сразу. – Гостиниц по городу полно.

Лиля кусает губу, на которую я откровенно пялюсь. Наверное, поэтому до меня долго доходит смысл ее слов.

– Можешь остаться у меня. Если, конечно, принцесса не боится трущоб и не собирается сбегать оттуда снова.

Хмурюсь. О чем она? Мне не нравится ни ее тон, ни намек. Придурки из чата ее убеждают в этом дерьме?

– В смысле?

– Ну, если ты не хочешь… – тут же сливается она, перепугавшись, что соглашусь.

– Эй. Я хочу.

Вижу, что жалеет. Паника в глазах. Уверен, предложила, чтобы посмеяться, не думая о последствиях, я же теперь не собираюсь отступать.

– У нас просто сегодня никого нет. Папа на смене, мама уехала к бабушке. Дома только сестры мои, но они не в счет. И ты же хотел в гостиницу…

– Это дорого.

– Ты сказал…

– Соврал; ночевал бы на вокзале, – вру я. – Денег нет.

– Врешь.

Без сомнений.

– А ты меня обыщи.

– Так на картах же все, разве нет? Двадцать первый век сейчас или что? Даже попрошайки на улицах просят перечислить на карту.

– А мы вложились с Тимом, счета на нуле. Я бедный, несчастный и без крыши над головой.

– А несчастный-то почему?

Я пожимаю плечами, оставляя эту тайну при себе. Лиля знает, что я вру. Мы оба это понимаем. Смотрим друг на друга – кто кого. А потом она шепчет: «Ну ладно, пойдем» – и спускается первой. Я для нее уже придерживаю дверь подъезда, и… мы и правда идем. На автобусную остановку. Вдвоем. А я молчу о том, что машина припаркована в десяти метрах. Пусть Лиля рулит. Это увлекательно. И нужно сказать Тиму стереть подчистую этот тупой чат.