Глава 22 · Она · Теория вероятности поцелуев и оставшиеся за дверью приличия

– Ты и правда великолепна, – говорит Роза, застав меня с телефоном в руках, на котором включена фронтальная камера.

По-другому разглядеть себя не выходит, но это платье даже ощущается как магия в чистом виде. Белоснежный, почти невесомый шелк, кружевная полупрозрачная оборка под грудью, через которую, если приглядеться (ну, сильно постараться), можно заметить мою самую интимную родинку, элегантная юбка в пол, тонкие бретели, открытая спина и руки, а разрез… Он такой, что от скромного и сдержанного образа не остается и следа, когда я делаю шаг – и подол расходится почти до самого бедра. Роза театрально вздыхает, положив руку на грудь, а затем молча забирает у меня телефон и делает несколько фотографий в полный рост, чтобы я увидела себя со стороны.

– Что по макияжу думала? – уже склонившись над экраном вместе со мной, спрашивает она.

А я, глядя на себя, такую нарядную, могу думать только о Даниле. О том, что всю неделю он подвозил меня домой, хотя я прекрасно ходила раньше пешком. О том, что без конца подкармливал меня, и я, к разочарованию мамы, перестала есть отведенные мне на ужин порции, боясь попросту лопнуть. О том, как мы с ним ставили друг другу в машине новые песни и наперебой спорили о кино. Мы и в автокинотеатре были! С настоящим попкорном смотрели «Титаник», который я раньше никогда не видела, чем разгневала киноманскую душу мистера Рафа. И за то, что до конца фильма не проронила ни слезинки, получила добавку в виде «Белого плена». У-ух, а вот там, пока собачки, выживая, бегали по Антарктике, я наревелась на годы вперед.

– По макияжу не знаю. Что-то простое, наверное.

– Красная помада? – уточняет Роза.

Я смущенно отвожу глаза. Не хочу признаваться вслух, что жду поцелуев. Сложно было принять эту мысль, но отрицать уже глупо. Слишком много необязательных касаний между мной и Данилом. Слишком уютную тишину мы разделяем вдвоем. Мне рядом с ним слишком тепло, и все эти мелочи кажутся на удивление… правильными, что ли. Настолько, что я не могу перестать представлять, как он целует меня, ни перед сном, ни сейчас. Я пожертвую красными губами, из-за которых может испортиться макияж, ради одной только вероятности поцелуя.

– Все с тобой понятно. Значит, я не зря купила тебе красный лак для губ.

– Лак?

– Да, стик двухэтапный. Сначала красишь, потом закрепляешь. И часов двенадцать никакие поцелуи не страшны. Проверено лично мной.

Она вручает мне тонкую красивую коробочку, а я испытываю такое бесконечно огромное чувство благодарности, что обнимаю ее. Сама. Как никогда, наверное, не делала. И это не из-за косметики, конечно. Я благодарна Розе за поддержку. За то, что рядом и помогает мне в субботу днем, когда у самой – спасибо свекрови, которая носится с Лёвой, – выходной от материнства. Ей бы очередным марафоном заниматься или блог записывать, а она возится со мной.

После Лизиных слов я стала обращать больше внимания на то, что происходит у нас дома. Учитывая, как все сегодня помогают мне подготовиться к новогоднему балу (мама даже освободила от уборки, за которую отдуваются Рита с Ветой), я должна признать, что во многом насчет семьи была неправа.

– Вы что, еще не красите волосы? Уже двенадцать! – со вселенским ужасом на лице, забежав в мою комнату, кричит Вета.

И да, я решила все-таки освежить корни волос, чтобы все наконец от меня отстали. Хотя прекрасно знаю, что в чате сменили гнев на милость совсем не поэтому. Данил. Это все он. Лиза сразу призналась, что сдала меня брату по полной, потому что ситуация вышла из-под контроля. И не стала слушать мои возмущения, заявив, что друзья нужны именно для этого – помогать и прикрывать, когда нужно и больно. Я не призналась ей, но заплакала от облегчения, потому что теперь не одна варилась в этом котле.

Не знаю, что конкретно сделал Данил, но после очередных просмотров в коридоре передо мной при всех извинился парень по имени Герман, поставивший мне подножку. И не только он. Первокурсница, которая чуть не подавилась моим волосом, призналась, что соврала. И этим тоже все не ограничилось.

Тим с ноги ворвался в бурные чатовские обсуждения с огромным текстовым посланием, где черным по белому в пафосной манере сообщалось, что интернет клеветы не прощает и в нем всегда остаются следы. Что при необходимости анонимные сообщения легко отслеживаются по IP-адресу, а личное облако взламывается опытными пользователями ПК на раз-два. Для наглядности он выложил какие-то размытые фото непонятных людей. Не знаю, насколько они правдивы, но, кажется, посыл дошел до адресата, потому что разговоры обо мне и Дане резко прекратились.

Тем временем молчание долго не продлилось. Пустоту в эфире быстро заполнила Аня-фанатка, которая закидала всех артами с нашими фотографиями и забавными стикерами собственного производства. Уже к вечеру лед снова тронулся, а на следующий день все снова сошлись во мнении, что мы милые. И даже волосы у меня ничего.

Я с трудом решилась, но все же написала с зажмуренными глазами Данилу короткое «спасибо», а он… он в своем стиле ответил, что понятия не имеет, за что я его благодарю. А после добавил, чтобы в следующий раз не тянула с подобными вещами и сразу все ему говорила. Прикрываю глаза с блаженной улыбкой, которая растягивает губы, как только подумаю о нем. И снова смотрю на Вету, а меня как будто уже и не раздражают крики про бьюти-тренды от ее Конфеты, с которой работает Данил.

– Еще только двенадцать, а бал в пять, – говорю я, стараясь, чтобы прозвучало не грубо, потому что она потратила все утро, чтобы сделать мне красивый френч на ногтях.

И молчу о том, что Данил предложил мне услуги его бьюти-знакомой, хотя, по ее словам, она была бы только рада прилететь собрать меня на бал. Мне показалось, это слишком. А знала бы Вета – взорвалась бы от радости и придушила меня из-за отказа.

– Успеем, я зря заканчивала курсы парикмахеров, что ли? – смеется Роза, безуспешно пытаясь заправить челку за уши.

С волосами, кстати, она управляется очень умело, уже много лет красит маму, а теперь меня и Вету. Но вот с импульсивными решениями у нее все еще беда.

– Раздевайся давай! – подгоняет меня Вета, будто это у нее сегодня судьба решается.

Помогает мне аккуратно снять платье, чтобы не помялось. Вешает его и любуется, растягивая подол и забив на мой домашний сарафан, который держит в руках, пока я стою перед ней в одном белье. Рита, зайдя следом, молча забирает сарафан у сестры и кидает мне.

– Спасибо, – благодарю ее, но она пропускает мои слова мимо ушей.

– Мама готовит обед, так что поторопитесь. Тебя мы прикроем, – говорит мне, вынуждая улыбнуться.

Это платье так сильно подчеркивает каждый изгиб, что я буду похожа на беременную, если поем любимой жареной картошки (а на одной порции я не остановлюсь). Кивнув ей, сажусь на стул перед Розой, а та уже раскладывает инструменты и добавляет окислитель в краску, которая меняет цвет.

– Так что, в голубой?

Шутит, прямо как в прошлый раз. И еще раз до этого. И много-много раз прежде. Это ее любимые шутки. Когда мы стрижемся и она берет в руки электробритву, которой ровняет концы, Роза всегда предлагает побриться наголо. Если бы она работала в салоне красоты, у нее с таким юмором не было бы отбоя от клиентов пенсионного возраста.

Чуточку позже, когда корни моих волос уже осветляются под шуршащей фольгой, а мне в желудок все же запихивают несколько грибочков, потому что девочки проиграли маме и сейчас уминают за обе щеки шедевральный батат с беконом и солеными помидорчиками, я пишу Лизе. Она собиралась прийти ко мне, чтобы мы вместе поехали в универ, но сейчас выясняется, что ей не понравились укладка и макияж, которые «настоящие профессионалы» сделали ей в салоне, куда ее записала мама-декан. Поэтому она ревет в такси где-то на пути домой, сдирая с ресниц толстый слой туши, а с лица – пудры, которая состарила ее на десять лет.

«Приезжай, Вета накрасит тебя, она умеет.

Хоть что-то в этой жизни она умеет хорошо».

«Нет, я лучше сама.

Никогда толком не красилась – не нужно было и начинать.

Быстро помою голову, а то на мне литра два лака.

И я не вру! Волосы каменные, такими и забодать можно!

Му-у-у!»

Нельзя, наверное, но я смеюсь. Уточняю, к мальчикам она едет или нет. Лиза тут же вопит в голосовом сообщении, что в жизни бы в таком виде перед Тимом не показалась. Мы договариваемся встретиться на месте, потому что обе не успеваем присоединиться к парням. Они отправятся в универ пораньше: Марина Евгеньевна припрягла их помочь таскать оборудование для бала.

После я практически не притрагиваюсь к телефону, но за пару часов до выхода, случайно заглянув в него, вижу «привет» от Данила. Он скинул мне фотографию, и я… э-э… застываю с приоткрытым ртом. Потому что он там с черной бабочкой на шее. Одной только бабочкой. Голый. И хотя я видела его без футболки…

– Ну ничего себе, гляньте! – кричит Вета над ухом и тянет руки к экрану, чтобы увеличить изображение. – Лиле тут нюдсы шлют!

Даже не спрашиваю, что это значит. Отбираю у нее телефон и быстро делаю фото на фронтальную камеру, чтобы послать в ответ. Хочется. Потому что хорошо выгляжу с легким привычным макияжем и яркими губами. С крупными разноцветными бигуди на голове и широкой искренней улыбкой. Я нравлюсь себе на снимке. Уже собираюсь отправить Данилу, открываю галерею и спотыкаюсь о несколько совместных селфи с ним. Это те самые на фоне красивых, по-новогоднему украшенных домиков, где мы снимали визитку. Которую я наконец увижу сегодня, потому что Романов мне ее так и не показал. А вдруг я на ней выгляжу ужасно? Хотя, судя по этим ярким фотографиям, вряд ли мы можем плохо смотреться вместе.

– Обалдеть, какие красивые фотки! И почему ты не выкладываешь их? У тебя почти две тысячи подписчиков, ты встречаешься с таким крашем! Он дарит тебе дорогущие платья, а у вас ни одной совместной фотки в ленте нет! – возмущается Вета в своем репертуаре, но я, как ни странно, задумываюсь.

Наверное, и правда подозрительно, что у меня в историях одни кисти да краски, а Романов ни разу не промелькнул? Я имею в виду всех участников змеиного чата, которые любят слухи и сплетни и вообще живут по принципу «не запостил, значит, не было». Для них странно же? Или я всего лишь ищу повод похвастаться совместными фотографиями? А даже если да?

Быстро, пока не передумала, загружаю самую удачную, на мой взгляд, на страницу. Вместо подписи ставлю смайл с украшенной елочкой, потому что любая фраза кажется вычурной и неуместной. Нажимаю «Опубликовать» чуть ли не с зажмуренными глазами. Убираю телефон подальше и экраном вниз, чтобы не передумать и не удалить снимок, на котором через поиск отметила Данила. Бог мой, что я творю? Вдруг ему не понравится идея? Что он вообще обо мне подумает?

– Он написал, написал! – визжит Вета, тыча экраном своего телефона Рите в лицо, как будто эти две и не ссорились. Хотя я точно знаю, что они по-прежнему не ладят из-за рокового Паши (кто бы мог подумать).

– Кто написал? – не понимаю я, а она в следующую секунду уже трясет рукой у меня перед глазами так, что мне не сразу удается прочитать комментарий, оставленный под фотографией.

«Самая красивая», – написано там. Данил написал.

– Самая! Не просто красивая, а самая! Капец, он тебе при всех в любви признался!

– Не выдумывай, – отмахиваюсь я, потому что знаю: это может быть простая игра на публику.

– А еще репостнул запись! Ляль, да это любовь! Не зря же болтал пьяный, что надышаться не может тобой и…

– Чего-чего? – прислушивается Роза, а Рита раскрывает от удивления рот.

– Ничего, – пытаюсь закончить этот разговор, но Вета продолжает настаивать:

– Он на тебя за-пал! Глаза разуй!

А они и обуты-то не были, просто… Нет, мне хочется верить. Правда. Вот только верить Вете, которая по жизни в розовых очках, не получается, а Даня… он… Разве он не сделал бы уже первый шаг, если бы я нравилась ему? Он же всего лишь вежлив со мной. Как друг. Ну, с небольшими привилегиями.

– Что за крик, а драки нет? – заглядывает к нам мама, и Вета, вгоняя меня в краску, начинает рассказывать ей подробности моей личной жизни, которой на самом деле нет.

Но когда она демонстрирует очередное смонтированное видео со страницы Романова из того времени, когда он еще увлекался монтажом, я не выдерживаю и сама лезу в его профиль, чтобы подробнее все посмотреть. И признать, что он чертовски талантлив. Почему он вообще бросил этим заниматься?

Ну и, конечно же, несмотря на то что я начала собираться сильно заранее, я все равно опаздываю. Не понимаю, как так вышло, но факт остается фактом. Просто все сложилось одно к одному: и бигуди с первого раза подвели, и с контуром губ промахнулись, а подаренный стик оказался правда стойким, и каблук вдруг неожиданно зашатался. И это уже перед самым выходом. Я была на грани инфаркта, но девочки взяли все в свои руки: Роза вооружилась широкой, не как у меня, плойкой, которую в темпе вальса принес из дома ее муж, Рита специальным средством оттирала лак для губ с тех мест, где его не должно было быть, а Вета вызвала Пашу с суперклеем, чтобы починить мои туфли.

Чудесное спасение состоялось, а после меня всем семейством отвезли на бал в карете корейского производства. Девочки поправили мою прическу, красиво распределив локоны, едва ли не шантажом заставили улыбнуться и пожелали удачи. А в свою очередь, обернувшись уже на крыльце, чуть не расплакалась, глядя на их торчащие из окон автомобиля головы.

– Ты опоздаешь! Иди давай! – Вета своим криком приводит меня в чувство.

– Леди не опаздывают, а задерживаются! – возражает ей осмелевшая Рита, толкая сестру.

– Завтра обе будете сидеть с Лёвой, если не перестанете сейчас же спорить! – возмущается Роза и машет мне на прощание, поднимая стекло.

Очень внезапно вспоминаю, что на улице холодно, а я без шапки и в тонком пальто. Бегу внутрь, придерживая подол платья, чтобы не наступить на него – как минимум не испачкать и не порвать, как максимум не убиться. Все равно спотыкаюсь на лестнице, но спешу в концертный зал. Лиза звонила минут десять назад со словами, что Галя с Савельевым явились на бал с фанфарами и чуть ли не дорожку ковровую расстелили перед собой. Подружки даже хлопушки взрывали у них над головами, а одета Кобра оказалась так откровенно, что проще было прийти на бал голой. Данил писал, что давно на месте и ждет меня, я ответила ему смайликом с улыбкой, хотя хотела с поцелуем. И я вроде бы готова, вот она, дверь, передо мной, но… черт, мне так страшно зайти в зал!

Ничего не могу с собой поделать. Знаю, что глупости, я сейчас точно хорошо выгляжу и должна блистать, как завещала Лиза, уговорив надеть это восхитительное платье. Вон сколько лайков мне понаставили, когда я сфотографировалась перед выходом! Но отчего-то именно сейчас я боюсь особенно сильно. Потому что слишком много личного теперь замешано. Незнакомых чувств, которые переполняют и пугают меня. И я не хочу показывать их неблагодарным зрителям. Это должно быть только между мной и Данилом, но… как есть, в общем.

К счастью, мне чудесным образом удается проскользнуть в зал незамеченной. Вроде бы. Потому что там темно, все смотрят куда-то, а я передвигаюсь по стеночке, пытаясь слиться с толпой. На проекторе крутят видео, снятое на крыше небоскреба столичного Москва-Сити – это указано в субтитрах. И оно такое яркое, что аж в глазах рябит от всех этих вспышек и огней. Похоже на помпезный клип с заявкой на успех, хотя и кажется мне дешевым приемом. Другим должно понравиться. Особенно Сереженька с голым торсом, если Галина на десятисантиметровых шпильках, танцующая рядом с ним какой-то флешмобовый танец, впечатления не произведет.

Выясняется, правда, что не я одна остаюсь в легком недоумении от увиденного: когда включают свет, раздаются жидкие аплодисменты. И только после того, как собачница с группой поддержки начинают неистово визжать и выкрикивать имя Галины, все вспоминают, что нужно, наверное, похлопать. Я тоже присоединяюсь, чтобы не выбиваться из толпы, но меня все равно идентифицируют, и среди притихших сплетниц разгораются новые жаркие споры:

– Это она…

– Да-да…

– Какое платье красивое…

– Я знаю, сколько оно стоит. Они, наверное, решили и свадьбу сыграть в нем…

– Что-то я кольца не вижу. Говорили, она его на цепочке носит…

– Может, ей сегодня предложение сделают?..

– Ура!

– Я за них болею, а ты?

– Все равно Галя победит.

Последнюю фразу говорит кто-то из змеиных подружек, но я замечаю на другой стороне Данила, и мое сердце пропускает удар. Романов блуждает взглядом по залу, будто ищет кого-то, пока не… Бам! Пока наши глаза не встречаются.

На сцене в эту минуту кто-то из преподавателей толкает речь. В толпе проносится волна шепота, но я не разбираю, что говорят. Снова приглушают свет, диско-шар под потолком разбрасывает разноцветные огни по стенам и паркету. Пускают дым, который постепенно застилает пол. Из колонок доносится красивая песня, исполнителя которой я никогда не назову. По коже пробегает легкий озноб. А мы с Данилом стоим и смотрим друг на друга. Кто первый подойдет? Кто сдастся? Или окажется смелее?

Романов спустя несколько бесконечно долгих секунд, за которые я успела придумать себе сотни путей отхода, широко улыбается мне и делает шаг навстречу. Конечно, это он, а не я. Я боюсь всего. Начинаю паниковать, когда меня ослепляет прожектором и я теряю его из виду. Мое сердце разгоняется, как сумасшедшее, вот-вот выпрыгнет из груди. Все оборачиваются к нам, смотрят на нас. Только сейчас, заслонив лицо ладонью, я осознаю, что стою в пятне света. И никто вокруг не танцует, кроме Савельева и Гали, – наблюдают за нами. Ждут. Расступаются перед Данилом, который приближается ко мне, – я снова нахожу его силуэт среди толпы.

– Иди уже!

Взявшись из ниоткуда, Лиза толкает меня в бок, чтобы шла быстрее. Краем глаза успеваю заметить рядом с ней красавца Тима в белоснежной рубашке и галстуке, которого она берет под руку, но возвращаю взгляд перед собой.

Иду навстречу, а из-за дыма, покрывшего пол, кажется, что парю. Время замедлилось. Кусаю от предвкушения губы, забывая, что они накрашены. Смущенно отвожу от Дани взгляд и смотрю куда угодно, только не на него. Красиво-то как! Повсюду лежит мишура, разбросана вместо снега вата. Стены задрапированы белой тканью, наши обычные бордовые кулисы сменили на белоснежные. И только Романов, как настоящий темный принц, весь в черном: в черной рубашке и с бабочкой, почти сливающейся с воротником, в черных брюках и лоферах вместо белых кед. Будто полная моя противоположность, сам дьявол. Он приближается и протягивает мне руку.

Шепот, гуляющий по залу, нарастает и звучит едва ли не громче, чем музыка, но я не обращаю на него внимания. Я захвачена в плен откровенного взгляда, который сейчас кажется тоже подозрительно темным. Будто рассказывает, что у Данила на уме, – точно ничего невинного и непорочного. И я это, наверное, выдумываю, потому что мне самой хочется так думать? Возможно, ведь сейчас я и правда больше всего на свете хочу схватить его за руку и сбежать. Хочу целоваться с ним в темном уголке на одном из этажей, а может, и больше…

Делаю резкий вдох, когда, вложив в горячую руку свою ладонь, в тот же миг оказываюсь в объятиях Дани. Ощущаю легкие прикосновения теплых пальцев обнаженной кожей спины, чувствую мелкие разряды тока, разбегающиеся по венам. Сама кладу ладони ему на плечи, выдыхаю все страхи и прижимаюсь виском к его груди, где размеренно, но шумно бьется сердце: бум-бум-бум. Оно успокаивает меня, и я прикрываю глаза, медленно покачиваясь под красивую мелодию. Наплевав на целый мир вокруг. Кажется, я и правда попала в сказку. Осталось не потерять туфельку.

Я улыбаюсь. Блаженно, думая лишь о крепких руках, которые обнимают меня. И этот момент следует занести в историю, потому что моя голова всегда катастрофически перегружена. Даже перед сном я часто проговариваю планы на завтра, анализирую день, утопая в потоках информации, или придумываю остроумные ответы для ситуаций, которые уже прожиты. Иногда играю с цифрами, составляя месячный бюджет, – это меня успокаивает, пусть сами траты вызывают лишь желание плакать. Я слишком усердно думаю даже на живописи, где нужно расслабиться и следовать за воображением или предоставить волю рукам: о том, как ложатся тени, о непозволительной толщине линий и так далее. Сноб после просмотра картин комиссией, хотя и похвалил меня, сказал учиться отключать голову, или когда-нибудь я все испорчу. А сейчас… сейчас наконец тишина в мыслях вместо всех этих шумов, темнота перед глазами вместо тысячи образов. Спокойствие и умиротворение. Только ощущения на кончиках пальцев и запах… такой уже родной и сладкий.

Вдыхаю его и смотрю вверх. Даня в ответ сильнее сжимает пальцы на моей талии. Не уверена, что специально, его сердце бьется почти ровно. Вижу, правда, только блестящую сережку, которая отсвечивает бликом мне в глаза. Решительно выдыхаю и упираюсь руками в его плечи, чтобы увеличить расстояние между нами. С трудом преодолеваю силу притяжения, потому что так и тянет уронить голову обратно ему на грудь. Данил чуть разжимает пальцы, позволяя мне сделать, что хочу, но по-прежнему не выпускает из объятий. Я вижу приподнятую бровь, когда смотрю на него в этих разноцветных лучах. Он не улыбается. Серьезен как никогда. Молчит. Ждет, что скажу, но вместо тысячи слов я встаю на носочки и тянусь к нему, потому что больше не хочу этому желанию противостоять. Нет сил. И стоит мне лишь коснуться его губ, как железная маска спадает. А за ней оказывается столько чувств и эмоций, что меня напрочь сносит волной, – если бы он резко не прижал к себе сильнее, я бы упала, наверное.

Но он обнимает, и теперь с разгону в обрыв. Не ощущаю земли под ногами. В животе щекочет так, как будто падаю бесконечно. И это не проходит. И я не хочу это чувство отпускать. Обнимаю ладонью его лицо и со всей нежностью, на какую способна, поглаживаю гладко выбритую щеку. Пальцы приятно покалывает. Крепче цепляюсь за него, и они горят.

Отвечаю откровеннее, когда Даня, протянув руку вдоль моего позвоночника вверх, сдавливает затылок, зарывается пальцами в волосы. А затем, толкнув языком мой, тут же отступает, продолжая целовать уже аккуратнее, будто он один помнит, что мы находимся под перекрестным огнем нескольких сотен взглядов.

Черт! Вспоминаю, где я, тушуюсь слегка, но не останавливаюсь. Замерев на короткий миг, продолжаю целовать Даню, потому что многое изменилось. Месяц назад я и представить не могла, что осмелюсь на подобное и не буду ощущать никакого стыда. А почему должна, когда я чувствую так? Говорить – хорошо ли, плохо ли – будут всегда, поэтому не наплевать ли на всех? Смеюсь легко, непринужденно, искренне, а Даня ловит губами мою улыбку. Замедляется, чуть кусает меня. Гулко выдыхает, обжигая мой рот. Разжимает зубы и осторожно целует это же место.

– Мне нравится твоя помада, – все еще касаясь носом моего, шепчет он. – Выглядишь прекрасно.

Даня смотрит на меня так, что я верю. Вижу собственное отражение у него в глазах и верю каждому слову. Потому что он говорит не о стандартах красоты или о чем-то подобном. Он так чувствует, и я хорошо его понимаю. Не объяснить словами, почему человек, который раньше ходил где-то по краю твоей жизни, вдруг становится для тебя центром вселенной. Почему он оказывается так красив, пусть ты и называла красивым совершенно другое. Почему ощущается таким родным, что внезапно хочется не просто выдать все секреты, но и душу наизнанку вывернуть – вот, держи, смотри! Только не останавливайся и продолжай меня целовать.

– Спасибо, – широко улыбаясь и почти не моргая, произношу тихо в ответ.

А когда за его спиной что-то мелькает, перевожу взгляд на экран, где вижу… нас? Смотрю на Даню, который кивает мне, а затем снова ему через плечо. На себя. Его глазами. И это настолько прекрасно, что если я хотя бы наполовину так же красива в реальности, то должна победить все мировые конкурсы красоты.

– Мы и правда такие? – не веря собственным глазам, спрашиваю я.

Предзакатное солнце, теплый желтоватый свет. Уютные объятия и безумно честные улыбки. Мой смех, доносящийся из колонок, заставляет меня улыбнуться и сейчас, а его взгляд вызывает мурашки. Он так на меня смотрит.

– Лучше. Ни одна камера не передаст твоей красоты.

Он серьезно? Потому что либо он и вправду честен со мной, либо ему прямо сейчас нужно вручить «Оскар» за безупречную игру. Одно из двух, и не ошибиться бы.

– Это невероятно, мы… – Даже не могу продолжить фразу, потому что мысли путаются. Я чувствую так много всего.

– Это все ты. Всегда ты.

Я снова распахиваю губы, чтобы что-то ответить. Еще не уверена, что именно, но в этот момент зал оглушают аплодисменты. Теряюсь на миг, оглядываясь по сторонам, но Данил, придерживая мягко за талию, разворачивает меня к толпе, чтобы я собрала все овации. И они должны бы пугать – эта громкость, напор. Но когда я отступаю на шаг, то врезаюсь лопатками в того, с кем будет не страшно пройти огонь и воду. С чего тогда бояться какой-то толпы?

– Значит ли это, что мы попали в третий тур? – спрашиваю, глядя на него через плечо.

– Ты встретишь со мной Новый год? – отвечает вопросом на вопрос.

– Н-новый год? – повторяю за ним, хотя хорошо услышала с первого раза.

Новый год, он… вроде бы завтра? Завтра тридцать первое число – я и без подсказок это знаю, лишь тяну время. Значит ли это… Что это, черт возьми, значит? Новый год, Новый год… У нас дома, конечно, все, как всегда, разъедутся. Я и так думала отпроситься от кабальной поездки в деревню к бабушке, чтобы хотя бы раз не слушать до полуночи ругань Риты и Веты. Собиралась предложить Лизе устроить девичник или что-то вроде того, как раз сегодня вечером поговорить об этом. И в глубине души надеялась, что Даня по счастливой случайности решит провести какое-то время с нами. Но чтобы он сам предложил? Нет, об этом я и не мечтала.

– На самом деле у тебя нет выхода, кроме как согласиться, потому что завтра у меня день рождения, – выдает он следом, когда я слишком надолго задумываюсь. – Я и так с детства получаю в два раза меньше подарков, потому что родился тридцать первого декабря. Ты не можешь мне отказать.

Он подмигивает. Явно шутит, но я смотрю куда-то вдаль, и меня внезапно охватывает дикий первобытный страх, который мешает дышать. Зрение мутнеет, не вижу никого перед собой. Думаю лишь о том, что, возможно, понимаю его не так, слишком много себе воображаю. Вдруг Данил воспринимает все иначе? Мы ведь игра. Мы не договаривались о чем-то настоящем.

– На… на-верное, – прочищая горло, бормочу неуверенно. – Это будет хорошо для нашей истории. Все подумают…

– Плевать мне, что все подумают. Я хочу провести этот день с тобой.

Он обнимает меня со спины и целует в висок, вынуждая снова прикрыть глаза. Он увлекся? Мной или игрой? И что это значит для нас? Знает ли он поговорку, что как встретишь Новый год, так его и проведешь? Ну, в данном случае с кем.

– Сбежим? – ответом на все мои сомнения предлагает Данил.

Касается горячими губами моего плеча, а я очень остро ощущаю, что хочу еще больше его: больше поцелуев, прикосновений, шепота. Соглашаюсь, не раздумывая. Киваю, тут же говорю «да», а в следующую секунду ощущаю толчок куда-то в сторону, и меня уже тянут вниз по лестнице со скоростью, непозволительной для моих каблуков.

– Подожди, подожди, я сейчас упаду!

Едва успеваю перебирать ногами, чтобы поспеть за ним, а Даня, услышав меня, останавливается и без слов подхватывает на руки. Крайне, черт возьми, неожиданно! Я визжу, оглушая его. Он смеется во весь голос. Мы, наверное, громкие. И со стороны можно подумать, что пьяные, но прошли бы все алкотестеры мира.

– Отпусти, отпусти!

Разве что я им пьяна. Болтаю ногами в воздухе, пока он тащит меня два пролета на себе. А еще, кажется, наступает на подол платья. И, возможно, из-за высокого разреза на бедре видно мое белье. Хорошо, что мы почти никого не встречаем на пути.

На втором этаже Даня сворачивает налево. Толкает одну дверь в аудиторию, вторую – все заперто. Но он не сдается и продолжает. Мне кажется, готов вынести при необходимости и дверной проем. Благо очередная дверь поддается. Он вместе со мной переступает порог и только после этого опускает меня на ноги. Коленки подкашиваются, но я медленно отступаю спиной в середину комнаты.

– Лаборантская? – в ужасе восклицаю я, успев оглядеться вокруг, пока из коридора сюда попадает свет. – Мы сожжем университет!

Дверь захлопывается, как раз когда врезаюсь бедрами в стол. Мы остаемся вдвоем в полутьме, разбавленной лишь уличными фонарями, на быстро сокращающемся между нами расстоянии.

– Да и пусть горит синим пламенем.

На этот раз, когда Даня врезается в мои губы, я, не сдерживаясь, стону в ответ. Прямо ему в рот. Как будто все запреты пали. Как будто все приличия остались там, за дверью. А здесь только мы и наши желания. И сейчас они определенно совпадают, потому что, когда Даня подкидывает меня вверх, чтобы усадить на стол, я синхронно его движениям успеваю ухватиться за него.

Руки Данила оказываются везде и сразу: на моей спине, на обнаженных плечах. Они сдавливают мою шею, гладят подбородок, закидывают выше голую благодаря разрезу на платье ногу, чтобы позволила быть ближе. И сейчас я не вздрагиваю, когда ощущаю, как сильно он меня хочет. Никаких «ой», только желание крепче прижаться, что я и делаю. Вынуждая Даню низко и хрипло простонать мое имя.

– Умоляю, скажи это еще раз.

Меня закручивает в вихре совершенно новых ощущений. Я сильнее сдавливаю бедрами Даню. Кажется, если начну тереться об него чуть быстрее, во все стороны полетят искры.

– Лиля? – не прекращая целовать шею, повторяет он по моей просьбе.

И снова мурашки. Живот обдает огнем. Мышцы сокращаются. Я судорожно вздыхаю, ерошу волосы у Дани на затылке, не собираясь его отпускать.

– Так красиво звучит, – шепчу бездумно, теряясь в ощущениях.

– Ты красивая, – прежде чем снова накрыть мой рот своим, говорит он.

Я отвечаю ему такими же яростными поцелуями, как те, которые он оставляет на моих губах. Мы сталкиваемся языками. Зубы бесконтрольно стучат друг о друга. Нежность и осторожные движения забыты, как будто мы перешли на другой уровень, где есть только неутолимая потребность. Потребность в нем: в его руках, губах, крепком теле. Хочу, чтобы он продолжал толкаться языком в мой рот, заявляя права, доказывая, кто здесь главный, пусть я и не собиралась спорить, потому что в этих делах совсем неопытна и следую за ним на инстинктах. Хочу, чтобы продолжал забываться и иногда до боли сжимал в объятиях, будто желает стереть в порошок, потому что я ощущаю нечто похожее, ногтями цепляясь за его плечи. Чувств слишком много, я больше не контролирую их. Хочу ощутить его ближе, хочу больше кожи, а не все эти тряпки между нами и…

ТУК-ТУК-ТУК! Мы отрываемся друг от друга и синхронно поворачиваем головы к двери, которую сразу и не разглядишь в темноте.

– Я знаю, что вы там, вас слышно на весь этаж! – раздается голос Лизы по ту сторону, а я, вместо того чтобы смутиться, почему-то улыбаюсь и хихикаю Дане в плечо. – Скоро награждение лучшей пары, и мама с меня шкуру спустит, если я не приведу вас через пять минут.

Мы все еще не двигаемся, прижимаемся друг к другу, как будто прикосновений было ничтожно мало.

– Короче, я вас жду прямо тут. Лиль, вы обязаны выйти! Хотя бы чтобы я сфотографировала перекошенное лицо Гали!

Мы все еще не спешим вернуться в реальность, но дышим уже спокойнее. Я почти на ощупь поправляю бабочку у Дани на шее и приглаживаю его волосы. Он возвращает на место бретели платья – не знаю, когда они съехали вниз. Поднимает с пола туфлю, которую я все-таки потеряла, и надевает мне на ногу, стоя в полутьме на одном колене. Как чертов настоящий принц. Затем протягивает руку, на которую могу опереться, и помогает спрыгнуть на пол. А когда я делаю шаг к двери, снова ловит мои губы. Целует сдержанно, но не сдержавшись.