Глава 24 · Она · Разбитый нос, тазик оливье и короткое замыкание

– Неужели на праздниКИ будет снег? В прошлом году все растаяло, и у бабушки в деревне затопило подвал. Нас разбудили первого января в пять утра, чтобы мы убирали воду. А ее по колено натекло! – нервно тараторю, сев в машину к Дане, после того как он помог мне с сумками.

Не знаю, как себя вести. Быстро мажу губами по его небритой щеке, тут же облизываю их, и это не остается незамеченным. Лицо вспыхивает, я отвожу взгляд. Думала, после бала станет легче, но нет. Не могу рядом с Даней сохранять спокойствие. У меня уши горят, кожей чувствую, когда и куда он смотрит: вот сейчас покалывает скулу. Да я только увидела его с этой умопомрачительной улыбкой, в плюшевом светлом (цвета слоновой кости, если быть точной) свитере с высоким воротником, такого красивого, теплого, уже родного – и сердце за несколько секунд исколотило грудную клетку изнутри. В начале месяца я и представить не могла, что настоящий Данил Романов окажется таким. Что все слухи – лишь глупая выдумка тех, кто ничего не знает о нем.

В общем, я растерялась и заполняю паузы, болтая все подряд. А Даня будто и не замечает мой бегающий взгляд и дрожащие руки. Говорит, что обещают снегопад, и поправляет пакет с планшетом, который поставил между сиденьями, не спросив, зачем тот мне понадобился.

– Только не подглядывай! – взволнованно прошу я.

Потому что рисовала его полночи! Правда, уснула и не успела довести портрет до ума. А теперь, в непосредственной близости к натурщику, который и не догадывался о том, что позирует, волнуюсь особенно. Я копировала его фотографию, где он одет в одну только бабочку, и в два часа ночи мне это казалось забавным, а сейчас смотрю на него… Зачем ему такой подарок? Дурацкая затея.

Вздрагиваю, когда, сдавая назад, он сигналит моей семье на прощание: они всей толпой провожали меня и сейчас выглядывают из окна в моей комнате. Мама чуть ли не слезы утирает. Бабуля платочком машет – Даня полюбился ей с первого взгляда. Сказала, на покойного дедушку очень похож, и ничего, что тот был рыжим и на две головы ниже. А Вета… эта дамочка разбудила меня с утра пораньше, чтобы сунуть презервативы в рюкзак. И не призналась, откуда они у нее, но заверила, что всегда носит с собой в целях безопасности как взрослая современная девушка. Ага, получила порцию беспощадной щекотки в отместку эта взрослая современная девушка и по итогу визжала, как минипиг.

– Этот тип теперь с другой твоей сестрой? – глянув в зеркало заднего вида, спрашивает Даня.

Обернувшись, я вижу у подъезда счастливую Риту, которая запрыгивает на Пашу с ногами, и улыбаюсь. Если Даня запомнил, кто с кем встречался, это очередной плюс в его карму.

– Долгая история. Давай быстрее уедем, а то мама с бабушкой догонят нас и вручат еще пару килограммов пирожков с собой.

Я сползаю по сиденью, потому что из окон повылезали уже все наши соседи, еще и о чем-то перекрикиваются. Хотя скорее о ком-то. Да конечно, о нас! Даня послушно прибавляет газу, выезжая со двора. Я стягиваю с головы шапку, расстегиваю куртку, сажусь ровнее и всячески игнорирую его пристальный взгляд. Представляю, что придется в таком напряжении проехать несколько часов, а потом еще дожидаться Лизу с Тимом, которые обещали привезти тазик оливье на шестичасовой электричке, – невыносимо! С ума же сойду от неловкости и желания прикоснуться к нему. Неужели такие откаты будут теперь всегда? Почему он не поцеловал меня, когда я села в машину? Может, мне вчерашний вечер вообще приснился? Ответом на мой немой вопрос Даня резко тормозит у шлагбаума на въезде в соседний жилой комплекс.

– Что…

А едва я поворачиваю голову, целует меня. Несдержанно и совсем не по-детски. Так, как целовал вчера в лаборантской. С первого касания проникая языком между губ. Влажно и с привкусом отчаяния. Будто так сильно скучал, что не может нежнее. А мне так и надо, чтобы я сумела поверить ему.

Голова идет кругом. Я сжимаю пальцами его свитер и едва успеваю ему отвечать. Задыхаюсь, словно мы пробежали целый марафон. Яркие вспышки под веками ослепляют. Даня направляет меня, а я кусаюсь от переизбытка чувств, и он порывисто тянет за волосы на затылке.

– С-с-с, – втягивает воздух с шипением, отстраняясь назад. Но не может удержаться, чтобы не поцеловать снова. Уже медленнее. – Привет, – шепчет в губы с закрытыми глазами, пока я подглядываю за ним.

– Привет.

– Я скучал.

Не могу перестать улыбаться. Мне хочется хихикать, как дурочке.

– Я тоже, – признаюсь, ломая внутренние барьеры. Я не привыкла говорить о своих чувствах вслух. Сейчас я максимально откровенна с Даней, как не была ни с кем и никогда, и это пугает, но… я пробую. – С днем рождения тебя.

Губы снова растягивает улыбка, когда он трется носом о мой и тяжело вздыхает, не отпуская. Только ему приходится сделать это, потому что нам протяжно сигналит машина, выезжающая со двора. Мы переглядываемся и смеемся, как заговорщики.

– Вот теперь можно ехать. – Даня не спеша освобождает проезд. – И спасибо.

Он плавно выруливает на дорогу, а я незаметно касаюсь горящих губ. Как ему удается оставаться таким собранным? Я бы сейчас педали газа и тормоза путала, если бы села за руль. Не то чтобы я вообще умею водить…

– Нам же нужно в магазин? – уточняю, чтобы понимать маршрут.

Лиза мне писала, что Даня взял на себя алкоголь и закуски. Он сказал это, чтобы им не пришлось тащить бутылки с собой, но, по-моему, он решил оплатить самое дорогое из списка.

– Я уже все купил по пути сюда. Нам нужно захватить только хорошее настроение.

– Говоришь как мой папа. Видимо, у вас гораздо больше общего, чем ты думаешь. Он, кстати, передавал привет.

Даня смешно морщит нос и мотает головой, будто вспомнил запах папиной фирменной настойки. Шутит, что можно использовать ее как оружие массового поражения – всем отшибет напрочь память, и будут люди жить в мире и согласии. Потом шутит еще раз. И еще. По итогу я не замечаю, как летит время. Через час мы останавливаемся на заправке, чтобы взять чая к пирожкам, которые Даня сметает подчистую. Я смеюсь, что он общается со мной только из-за них, а он наигранно не отрицает. Второй раз съезжаем на обочину, когда навигатор перестает ловить и мы пропускаем поворот. А прежде чем сделать крюк, чтобы вернуться обратно к развилке, Даня еще минут пять целует меня. И на этот раз мы заходим чуточку дальше, когда его рука проникает за пояс моих джинсов.

Это… просто… Черт. Мне становится слишком хорошо, и я пугаюсь. А Даня будто чувствует – резко тормозит, мягко целует в висок и, сообщив, что нам следует поспешить, так как снег усиливается, невозмутимо продолжает путь, пока я… пылаю вся! Мне бы его выдержку! Только и думаю, что о пустом доме, в котором мы будем до вечера вдвоем.

А дом оказывается сказочно красив – я и представить не могла насколько. Уже на подъезде к нему по заснеженной дороге, не сдержавшись, выдаю громкое «вау» с раскрытым ртом. Дом расположен прямо в лесу, в небольшом поселке. Двухэтажный, современный, с высокими окнами, плоской крышей и темной отделкой снаружи. Вокруг – забор и громадные сугробы. Похоже на скандинавский стиль – мой одногруппник Рома привозил мне в октябре открытку с такими из Норвегии за то, что прикрыла его на парах. Он еще футболку подарил с репродукцией «Крика» Мунка, но ее в первую же неделю отжала Вета. Я никогда не была фанатом экспрессионизма, поэтому не стала сильно возражать, хотя и поругалась с ней для вида.

Даня, попросив меня подождать, выходит на улицу первый. Не без проблем открывает ворота, которые занесло снегом, загоняет машину во двор. Только потом распахивает для меня дверь, а я, выбравшись, оглядываюсь – вокруг ни души. Ближайшие дома достаточно далеко, не в зоне видимости. Над головой возвышаются кроны деревья, пахнет хвоей. Как раз перед крыльцом стоит огромная пушистая елка, которую вполне можно нарядить, если найдем чем. Из звуков – только хруст снега под ногами, но уверена: если крикнуть, эхо не стихнет долго. Никогда не была слишком впечатлительной, но сейчас теряюсь в моменте и не замечаю, как в меня летит смачный снежок.

– А-а! – вскрикиваю от неожиданности, когда он рассыпается по волосам – шапку-то я не надела – и падает за шиворот. Нахожу глазами Даню, который довольно ухмыляется метрах в трех от меня и лепит новый, идеально, чтоб его, круглый. – Ах так!

Мчусь к Романову на всех парах, на ходу загребаю руками снег и с силой врезаюсь в него. Мы оба валимся в сугроб, но я, оказавшись сверху, пользуюсь преимуществом и устраиваю ему самую настоящую лавину.

– В снежных битвах мы, Ларины, бываем жестоки.

– Доставалось от сестер? – Даня вытирает лицо, но не перестает улыбаться.

– Им со мной тоже приходилось несладко, – заявляю важно и гордо, за что получаю снежком прямо в лоб. – Даня! Сволочь ты!

Черт, снег стекает по глазам и носу. Ресницам точно конец, зря я послушала Вету и накрасила их. От укладки тоже вряд ли что-то осталось. Я собираюсь поругаться с Романовым, но он переворачивает нас, теперь нависая надо мной.

– Скажи еще раз, – возвращает мне мою вчерашнюю просьбу – намеренно или нет.

– Что ты сволочь? Да хоть сотню раз…

Он задевает мокрым холодным носом мой.

– По-моему, ты впервые назвала меня по имени.

– Даней? – судорожно проматываю эту мысль в голове. Правда в первый раз? Не могу точно ответить, потому что про себя уже какое-то время зову его так.

– Мне нравится, как ты его произносишь.

До дома мы доходим спустя десять минут, нацеловавшись (или нет) и полностью промокнув. А внутри оказывается не намного теплее, чем снаружи.

– Сейчас разожгу котел. Дом не быстро, но прогреется. Если что, можешь брать любую одежду из гардероба. – Он указывает на дверь за мной. – Там теплые жилетки, тапочки и пледы какие-то должны быть.

Киваю, а сама не особенно спешу, осматриваюсь по сторонам. Здесь высокие потолки с красивыми черными светильниками, пахнет деревом. Повсюду расставлены какие-то вазочки, свечи, статуэтки. На стенах висят коллажи и постеры на холсте, натянутые на подрамники. В гостиной, которая просматривается с порога, лежит ковер с ярким орнаментом, а на диване разбросаны подушки с похожим узором. Тут уютно. Просторно. Даже как-то по-домашнему, хотя я боялась, что меня ждет дворец с пышным убранством внутри.

– Пойду перетащу вещи, пока машину не замело, – поймав меня за талию, будто и нескольких минут не может без прикосновений, сообщает Даня. – Там буря какая-то началась.

Я киваю, потому что слышу завывания ветра.

– И переоденься все-таки, у тебя руки ледяные. Сейчас принесу твой рюкзак. Спальни наверху, можешь занимать любую, кроме запертой, – это родительская.

Снова киваю и, переобувшись в домашние вязаные сапожки, найденные на обувной полке, медленно поднимаюсь по лестнице. Это и правда происходит, да? Мы с Даней вдвоем. В большом доме. Собираемся встречать Новый год. И мне не хочется даже одним глазом заглянуть в телефон. К черту сплетни, когда и без них ломаю голову: что значит предложение Дани? Возможность для меня выбрать, будем мы спать вместе или раздельно? Думаю, да, и волнуюсь еще больше.

Комнат на втором этаже оказывается предостаточно, всех Лариных бы разместили, но я остаюсь в первой же спальне с видом на лес. Она небольшая, но красивая. И здесь есть кровать, что еще нужно? Сажусь на край поверх одеяла, скидываю промокшую куртку на пол. Мне холодно, но не смертельно. Смотрю в окно над изголовьем, а за ним в вихре кружится снег. Его стало много за слишком короткое время, надеюсь, ребята доберутся нормально. И вспомнив о них, сразу достаю из кармана куртки телефон и набираю Лизу, но та почему-то не отвечает ни в первый раз, ни во второй.

– Твой рюкзак и планшет. Я пойду…

– Оставайся здесь, – выпаливаю, пока не передумала.

Тут же краснею под его взглядом, но глаза не отвожу. Он хочет убедиться, что я все понимаю, а мне уже хочется закончить всю эту недосказанность между нами.

– Я хотел сказать, что пойду попробую дозвониться до Тима на улице, – говорит спокойно, но в глазах горит огонь. – Меня не соединяет с ним.

Даня старательно делает вид, что ничего особенного не произошло, но оставляет спортивную сумку у двери. А я благодарна ему, что не стал акцентировать на этом внимание. Сам он уже переоделся в черно-белый полосатый свитер и кажется таким домашним во всей этой суете.

– Я, кстати, тоже не смогла дозвониться до Лизы, – с радостью перевожу тему. – Странно.

Вскоре мы забываем о странностях на пару часов, пока пытаемся экстренно согреться и слегка обжиться в доме. Даня находит в кладовой небольшой столик, который можно будет накрыть, и коробки с елочными украшениями. Он озвучивает мою идею и предлагает нарядить елку у крыльца, когда погода улучшится. Делает нам горячий чай с медом, пытается отладить антенну на телевизоре, чтобы тот поймал хотя бы Первый канал, – жаль, тщетно: хотели обойтись без телефонов. Мы перекусываем бутербродами с сыром, но без хлеба, потому что его нет – это добро должны привезти ребята, которые по-прежнему не отвечают на звонки. А почему, выясняется после четырех, когда мы уже начинаем волноваться.

– Это капец, Дань! – вместо приветствия выдает Лиза так громко, что слышно и так, но он все равно включает громкую связь. – Мы в травмпункте!

– О'кей, что произошло? – почти невозмутимо и намного спокойнее, чем ответила бы я, говорит ее брат.

Дальше следуют многократные возгласы о том, какой Тима герой и какие пробки по городу, будто все с ума посходили. Только через минуту-другую я улавливаю суть, что ребята успели побывать в супермаркете под домом и встретили там Савельева. Если кратко: тот начал говорить гадости о Дане и Лизе и дал Тиму в нос.

– Да нет же! Он не бил Тима! – перебивает Лиза, когда уточняем, и параллельно спорит с главным виновником.

– Мерзкий ублюдок, – сквозь боль гнусавит тот. Видимо, о Сереженьке.

– Сильнее голову запрокинь, да, – командует Лиза и продолжает вещать в динамик: – Все вышло случайно. Савельев толкнул меня, а Тима – его. И как-то задел бутылку шампанского, она упала, взорвалась… В общем, Тим поскользнулся и сломал нос о полку витрины.

– Может, и не сломал, – звучит на фоне.

– Если бы ты сейчас видел свой нос, ты бы говорил иначе, – ругается Лиза. – Дань, тут в приемном такие очереди, будто все дружно решили отметить Новый год в больнице. Я звонила маме, у нее же подруга где-то здесь работает. Правда, в другом отделении, но обещали нас принять. В общем, мы ждем.

Даня касается экрана, чтобы проверить время, и, как и я, понимает, что, с учетом очередей, снимков, гипса (или что там на нос накладывают) и пробок, они вряд ли успеют и на последнюю электричку.

– Хорошо, держите в курсе. Помощь нужна?

Человек-самообладание! И все вопросы у него только по делу, еще и меня за руку берет, чтобы не переживала.

– Нет, спасибо, – уже бодрее отвечает Лиза. – У вас там все хорошо?

– Не думайте сейчас о нас, решайте свои вопросы.

– Да понятно, но у нас, блин, вся еда и это дурацкое оливье! Я даже термосумку у папы стащила. А рядом мужик с гвоздем в руке, – она переходит на шепот, – все время принюхивается и косится в нашу сторону. Он пьяный и явно голодный. Я боюсь, он меня вместе с салатом сожрет.

– У тебя вон защитник есть, – усмехается Даня. – А за нас не переживай, мы разберемся, не маленькие. Тима в порядок приведите, он, как я понял, достойно сражался за нашу честь.

Я улыбаюсь, услышав, как по другую сторону динамика спорят двое. И хотя понимаю, к чему все идет, стараюсь не паниковать. Мы с Даней ведь и так вдвоем… просто никто не разбавит компанию, чтобы мы сумели отвлечься. Будем только я, он и…

– И поцелуй там, где у него болит, – подумав о пустом доме, в отместку бросаю в трубку как раз перед тем, как Даня отключает вызов.

Он улыбается мне, крепче сжимает руку, которую по-прежнему держит, без слов уговаривая, что все будет хорошо.

– Они же не успеют? – озвучиваю я мысли.

– Очень вероятно, что нет.

– И что мы будем делать?

Вопрос кажется двусмысленным, как и всё сейчас между нами. Напряжение растет, руку покалывает там, где Даня гладит большим пальцем. Я уже знаю, что нас в конце концов закоротит, а чем это закончится…

Что? Мне не показалось? Даня смотрит на меня так пристально, что я не сразу замечаю, как мигает свет. Мигает, а следом и вовсе гаснет – надеюсь, это не из-за нас. Он встает, отходит к стене, щелкает несколько раз выключателем, чтобы удостовериться – не работает. Затем сообщает, что спустится к щитку, и минут десять бесполезно пробует колдовать над ним, но его магия, к сожалению, действует только на меня.

– Черт, – наконец сдается он, а все становится еще увлекательнее и интереснее. Особенно учитывая усиливающийся за окном снег.

Проходит не меньше получаса, когда, проведя разведку, Даня возвращается замерзший и с неутешительными новостями.

– Из-за снега оборвало провода. – Он стряхивает его с волос и мехового воротника куртки, которую взял в гардеробе. Странной какой-то, вроде кожаной дубленки с поясом. Как будто папиной, хотя мой уже такие не носил. Это, наверное, из девяностых. – Обещают исправить, когда – неизвестно. Пока все бригады заняты. Оказывается, по области прошел ледяной дождь, много аварий. – Даня внимательно смотрит на меня. – Замерзла?

Я обнимаю себя не поэтому. В доме не жарко, он до конца так и не успел прогреться, но мне не холодно – я в свитере и теплых тапочках. Скорее переживаю, потому что все идет не по плану, будто сама вселенная против… Хотя нет, она как раз таки за и пытается оставить нас вдали от города наедине. Только вот не учла, что мы можем замерзнуть насмерть. Или не насмерть. Ну о'кей, в минус два, как показывает термометр, мы, положим, и не замерзнем, но все и правда как-то наперекосяк. Еще у Дани день рождения, а он никак не может отдохнуть из-за всех этих проблем.

– Нет, я… мне нормально. Не холодно.

– Ладно, есть хорошая новость и не очень.

Он топает ногами по коврику, чтобы стряхнуть снег с обуви, но не разувается – значит, не такие уж и хорошие новости собирается сообщить.

– За домом установлен электрогенератор, он может нас выручить. Но нет бензина – я проверил. Можно было бы, конечно, съездить на заправку – тут километров десять, но дороги сильно занесло, боюсь, застрянем. А чтобы слить бензин из моей тачки, нужна канистра и трубка, у меня нет, но… – Даня говорит это все без пауз, будто спорит сам с собой, а затем в какой-то момент выдыхает разочарованно: – Слушай, мы можем попробовать уехать, пока еще есть время. У нас будет всего один шанс, но, надеюсь, прорвемся. Как раз успеем к Новому году. Встретим с Тимом и Лизой. Если здесь совсем не клеится и… В общем, я хотел как лучше, а получилось…

– Мне здесь нравится, – уверяю его. Не имею ни малейшего понятия, как мы тут со всем разберемся, но я не хочу никуда уезжать.

Какими бы ни были здесь условия, они все равно не хуже, чем там, где я обычно справляла праздники. Он забывает, что я не принцесса, а Золушка. Еще и сомневается, явно не верит мне, но в конце концов кивает без улыбки. Таким печальным кажется, что сразу хочется его обнять.

– Ладно. Хорошо, – соглашается он. – Тогда я схожу поищу…

– Я с тобой! – тут же вскрикиваю и спешу надеть ботинки.

– Там метет, – предупреждает меня. – И я не знаю, кто из соседей сегодня здесь. Останься в доме, это может занять больше времени, чем ты думаешь. Тебе лучше…

– Мне лучше с тобой! – резко выпрямившись, заявляю ему в лицо со всей злостью.

Да я по болотам с пиявками в деревне все детство лазила! Ныряла на речке в трубу, чтобы раков на ужин поймать, и спасала глупых соседских кур от града размером с картофелину. Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, как говорится.

Даня, видимо, понимает мой настрой, потому что возражений с его стороны больше не поступает. Из дома мы выходим молча, но, не успев сделать и несколько шагов, я тут же вскрикиваю от порыва ветра, который едва меня не сносит. Даня цепко хватает за руку, удерживая рядом, и закрывает собой. Дожидается, когда вьюга чуть стихнет, переплетает наши пальцы и больше не отпускает. Так мы и идем с ним… куда-то. Он чуть впереди, я плетусь следом за ним, не зная куда. Не смотрю перед собой, прячу лицо от колючего снега. Даня ведет. Сворачивает дважды направо, будто различает дорогу в этой белой мгле. Надеюсь, мы не заблудимся, потому что вокруг только снег и одинаковые деревья.

– Здравствуйте, дед Коль!

Поднимаю глаза и высовываю нос из воротника, когда слышу Данин голос. В этой слепящей белизне слабо виднеется симпатичный домик, больше похожий на дачный. Намного скромнее, чем у Романовых. А рядом мужчина стоит с папиросой в руке, которому будто и снег нипочем.

– А вам-то, молодежь, чего дома не сидится, ать? – Он поправляет свое клетчатое кепи не по погоде и улыбается криво.

– Замерзли. Вот решили прогуляться, чтобы согреться, – шутит Даня, приближаясь к нему. Пожимает руку, когда останавливается у крыльца, где не так сильно бушует ветер.

– В наше время мы с Нинкой по-другому грелись.

Мои замерзшие щеки покалывает, когда они наливаются румянцем.

– Добрый день, – здороваюсь смущенно.

Мне отвечают кивком.

– А если серьезно, генератор нам бы запустить. – Даня быстро переходит к делу. – Может, одолжите бензина? Или канистра в гараже вдруг завалялась? Нас любой подгон выручит.

– Бензину? Так этого добра у Нинки моей в магазине хватает. Я за ней ехать как раз собрался. Садитесь, докину, коли деньги есть.

– А если нет? Замерзать оставите? – прищурившись, спрашиваю я.

– Это еще постараться надо – замерзнуть в такую погоду. Залазьте давайте! – командует дед.

И скоро мы уже пробираемся через снежные заносы на старой «Ниве» с огромными колесами, руль от которой водитель с невозмутимым лицом достает с заднего сиденья, куда забираюсь я. В машине, кстати, оказывается не намного теплее, чем на улице, потому что в дверях и приборной панели неприлично большие щели. И звуки она издает, как будто вот-вот развалится, но едет же. Причем бесстрашно так, сминая колесами снег, как танк гусеницами.

Через десять минут дороги, которую мы, скорее всего, не одолели бы пешком, машина останавливается около небольшого киоска. Он уже закрывается. Женщина в каракулевой шапке и черно-белой пятнистой шубе (такой, словно убила полсотни далматинцев) запирает дверь на ключ, толкая ту вперед и вверх всем телом, но, по-моему, безуспешно. Ее муж, грубо посигналив и с трудом опустив наполовину заевшее стекло, сообщает почти торжественно, что привез клиентов. А она, прикрикнув на него в ответ, что давно пора было менять замки, в следующую секунду улыбается нам дружелюбно и приглашает войти.

И пока дед Коля без остановки рекламирует их небольшой, но процветающий (сомнительно) семейный бизнес, его Нина торжественно вручает нам две канистры бензина, которые у нее имелись в наличии. Даня переводит деньги на карту и, пообещав меня вкусно накормить, берет в нагрузку еще две упаковки лапши быстрого приготовления, которые увидел на полупустой витрине. Он наконец немного веселеет, шутит на обратной дороге. Вопросы про родителей слишком явно пропускает мимо ушей, а вот меня во всей красе расписывает знакомым и представляет как свою девушку. Ну, точнее, дед Коля спрашивает, девушка я Дане или кто, а тот отвечает, что девушка, она самая.

– Ну, раз не сбежала, а по сугробам прыгала с тобой, то женись. Будет, как Нинка моя, верой и правдой служить, даже когда старым и сморщенным станешь, – говорит дед, за что сразу же получает нагоняй от любимой. Потому что служит ему – дословно – «Нива» его треклятая.

Нас подвозят до самого дома и приглашают, если вдруг соскучимся, в гости.

– Наливка есть, сам делал, – громким шепотом сообщают Дане, а того аж передергивает.

– Ой, да ты последние лет двадцать после десяти вечера уже храпишь, как паровоз, а вспомни, раньше-то! – Женщина качает головой. – Скучать нам некогда было, отстань от молодых.

К тому времени, как мы прощаемся с пожилой парой, совсем темнеет. Одни фары горят – не видно толком ничего, поэтому я так сильно пугаюсь, когда мимо со скоростью ветра проносится угольно-черное пятно. Лохматое и страшное. Еще и завывает, как волк.

– Здесь что, водятся волки? – Я в ужасе прячусь за Даню.

– Да не боись, это Ричи, дворняга местная, – рассказывает дед Коля. – Он не укусит. Малехонький! Вон, до колена тебе. – Только меня его размеры не успокаивают. – И добрая псина. Бросили хозяева. На острова модные укатили, а перевезти пса в копеечку встало – вот и бросили его. Носится теперь здесь, скучно ему. Если придет, покорми'те, чем сможете. Жалко псинку. Мы хотели забрать, так он убегает все равно. Сторожит пустой дом. А эти сволочи на продажу его выставили. Ну, бессердечные же люди!

– Поехали, сердечный мой! – подгоняет деда дама его сердца.

Я прощаюсь с ними, но не делаю и шага, потому что мне кажется, что в какой-то момент пес с печальной судьбой тонет в сугробе – прыгает и не выныривает оттуда. Но уже скоро замечаю его дальше от нас, впереди, и выдыхаю. Фух, живой.

Когда машина скрывается из виду, Даня провожает меня в дом, подсвечивая телефоном дорогу, хотя я и изъявляю желание ему помочь. Не спорю, потому что он, прорычав, кусает меня за щеку и подталкивает через порог. Настаивает, чтобы сидела и грелась, пока он решит вопрос с электричеством. Я сдаюсь и, включив фонарик, иду искать свечи – не в темноте же сидеть. Видела много разных в гардеробе, наверное, маме-декану нравятся всякие декоративные штучки.

Сильно не раздеваюсь, так как дом снова остыл, только шапку снимаю и обуваю тапки. Потом, чуть подвигавшись, все же решаю избавиться от куртки – она уж слишком теплая, я в ней в мороз хожу в универ – и надеваю на свитер дутую жилетку. Чуть взбиваю волосы, а потом, сдавшись, заправляю влажные от снега пряди за уши. В зеркало смотреться не хочу – представляю, как выгляжу. Нахожу в ящике с елочными игрушками нераспечатанную упаковку небольших свечей в баночках и оттаскиваю наверх в спальню; надеюсь, Марина Евгеньевна не обидится, если я использую их. Туда же переношу столик, которому бессмысленно оставаться внизу перед неработающим телевизором. Отыскав на кухне коробо́к спичек, зажигаю десяток свечей, и в комнате сразу становится уютнее и как будто даже теплее. А так как Даня все еще не спешит ко мне, решаю развесить найденную среди украшений гирлянду над окном – немного праздничной магии будет.

То, что он справился, я узнаю по характерному звуку: генератор на улице начинает шуметь, его слышно и через плотно закрытые окна. Я взволнованно вздыхаю, внутри все трепещет. Включаю гирлянду в розетку и едва не слепну от красоты мириада огоньков. Вау! Беру себя в руки, когда слышу хлопок входной двери, бегу и, перегнувшись через перила, выглядываю со второго этажа.

– Дань, тебе чем-то помочь?

Мне нравится произносить его имя. Теперь особенно сильно, когда знаю, что ему нравится слышать его от меня.

– Ничем, дай десять минут – умыться, смыть бензин с рук и приготовить праздничный ужин.

Я смеюсь, но соглашаюсь подождать:

– О'кей, но только десять минут.

И они, конечно же, тянутся невыносимо долго. Не потому, что Даня задерживается, он-то как раз все успевает вовремя – пунктуален до безобразия. Это нервы сводят меня с ума. Я десять раз меняю позу, чтобы не казалась наигранной, скидываю подушки на пол и пересаживаюсь с кровати туда-обратно. Гашу и заново зажигаю половину свечей, завязываю косичку из распушившихся волос и снова ее распускаю. С помощью фронтальной камеры стираю остатки туши под глазами, без сил падаю спиной на кровать, пружиню и… жду. Просто жду.

Даня заходит в комнату, выбрав лучший момент, – когда я зеваю, не прикрыв ладонью рот.

– Если устала, ляг, отдохни. Я разбужу перед Новым годом, – говорит, застыв в дверном проеме с двумя тарелками лапши и бутылкой шампанского под мышкой.

– Нет-нет, я случайно! Честно! Не хочу спать!

Тут же начинаю суетиться, съехав на пол, приземляюсь на колени, расставляю все, пока Даня идет на второй заход – за бокалами и закусками.

– Тут стало приятнее.

Он оглядывает спальню. Хорошо, что не предлагает включить свет – так не только романтичнее, но и спокойнее для меня. И к тому же не сильно видно, что я не накрашена.

– Я рада. А это что, креветки? – удивленно смотрю на тарелки с лапшой.

– Ага, паста с морепродуктами, – будто представляя блюдо уровня мишленовской кухни, заявляет торжественно он. – Вариант колхозный, но чем богаты, тем и рады. Вспомнил, что в морозилке оставались с прошлого раза. Который был в сентябре, но не суть. Они же замороженные не пропадают?

– Надеюсь, что нет, – улыбаюсь, наматывая лапшу на вилку, пока Даня разливает по бокалам шампанское. – М-м-м, а это даже можно есть.

– Да, я попробовал, перед тем как нести. Съедобно. Но если что, у нас полугодовой запас чипсов и сыра есть.

Он указывает на миску с этим добром.

– Мне нравится, – повторяю не первый раз за сегодняшний день и совсем не лукавлю.

– Тогда давай, – поднимает бокал и передает мне второй. – За тебя и твою стойкость, я…

Он точно собирается в очередной раз пошутить насчет всей ситуации. И я верю, что ему хотелось бы провести этот вечер иначе, как он задумывал, но… жизнь непредсказуема. А я не из тех, кому нужно «роскошество», как сказала бы Вета. Мне достаточно его одного, если он будет и дальше смотреть на меня так, как сейчас.

– Все правда хорошо, Дань, – перебиваю его, пока не испортил момент. – Я бы не хотела быть ни в каком другом месте.

Он хмурится на пару секунд, затем снова открывает рот, хочет что-то возразить. Борется с самим собой и… наконец выдыхает, расслабившись. На его губах появляется легкая улыбка, и, так и не отпив из бокала, он отставляет его, чтобы потянуться ко мне.

– Ты чудо, Лиля Ларина. Самое настоящее чудо, – поглаживая костяшками пальцев мою щеку, шепчет щемяще нежно, перед тем как поцеловать.

К девяти вечера в доме уже достаточно тепло, чтобы не обниматься, но мы оба настойчиво игнорируем этот факт – сидим и дальше, тесно прижавшись друг к другу. Когда становится жарко, я избавляюсь от жилетки, а Даня, скинув свитер, остается в черной футболке с длинным рукавом, приятной на ощупь. Мне нравится гладить его плечи и грудь кончиками пальцев, а ему, видимо, пересчитывать ромбы вязаного узора на моем рукаве. Мы наелись, и было очень даже вкусно. Пытались пить шампанское, но не осилили бутылку – перешли на колу. Еще включали разные новогодние шоу на телефоне, но ничего не зашло. Поэтому оставили музыку – какой-то праздничный сборник со старыми песнями Синатры, как с умным видом озвучил Даня, и прочих неизвестных мне людей, поющих прекрасными голосами. А теперь болтаем обо всем на свете, пока до меня медленно, но верно доходит, что мы с Даней и правда прошли в финал конкурса.

– Это значит… значит, что нам нужен какой-то номер. Для выступления. Я старалась не думать об этом, потому что не была уверена, что у нас получится дойти до конца, а сейчас… – Я сползаю с его колен и сажусь рядом на подушки. Поворачиваюсь к Дане, чтобы увидеть реакцию, пока меня саму с головой накрывает паника, но у него даже глаз не дергается! – И что мы будем делать? Мы же не умеем… ничего.

Да, мы это выяснили еще в самом начале. Певцы из нас никакие. Танцевальная карьера осталась в далеком прошлом. Мы правда ничем не удивим жюри, которое будет на финале конкурса. Почему Даня так спокоен?

– Мы опозоримся.

Я очень ярко представляю, как нас закидают тухлыми помидорами. Где они их столько возьмут в январе, не имею понятия.

– Ты говорила, что умеешь угадывать шрифты.

Даня улыбается беззаботно и невозмутимо, и я пихаю его в плечо, несмотря на то что у него все еще день рождения. Заслужил. Потому что это не шутки!

– Я серьезно вообще-то говорю!

– Да я тоже.

– Нам нужно что-то крутое, как в «Мисс Конгениальность», помнишь? – Он отрицательно мотает головой. – Там Сандра Баллок… и не исправляй меня, я не буду называть ее Буллок!

– И не собирался, – так серьезно заявляет Даня, что становится смешно, но я сдерживаю улыбку.

– Ладно, – продолжаю невозмутимо. – Она должна была играть на пустых бокалах. Ну, какую-то примитивную мелодию, а потом… бах! Кто-то налил в них воду или… не помню, в общем, но ей все испортили. А она же в полиции работала…

– Да-а?

Мне уже невыносимо смешно от его по-деловому важного тона.

– Ага, ее внедрили на конкурс красоты, чтобы она нашла преступника. И она выкрутилась! Показала приемы самообороны. Ну, как девушке защититься от маньяка или что-то вроде того. Главное – все были в восторге!

– Покажи приемы, – пожимает плечами он.

– Так я их не знаю! Я об этом тебе и говорю! Выступление через две недели и…

– Давай подумаем завтра, хорошо?

Даня перехватывает мои руки за запястья, разворачивает меня к себе, чтобы я сосредоточилась на нем. Была с ним в моменте. А я так много хочу ему сейчас сказать. И возмутиться, и пожаловаться, и, возможно, обнять. Поплакать, в конце концов, у него на плече, потому что мне страшно. Не представляю, что нас ждет. Но он приподнимает брови, ожидая моего ответа, и я… киваю ему, громко выдохнув. Ладно, обо всем подумаю завтра.

– Мы точно выиграем, – убеждает он меня и говорит так уверенно, что я почти верю. – Если ничего не придумаем, ты всегда можешь нарисовать меня перед всеми. Идет?

Он шутит – правый уголок губ ползет вверх. Но я после его слов вскакиваю на ноги, вспомнив о рисунке, который так и не подарила ему. Только меня тормозит телефон, который звонит. Два одновременно звонящих телефона. Мы переглядываемся с Даней: у него на экране фотка Тима, у меня – имя Лизы.

– Алло, – взяв трубки, почти в унисон отвечаем ребятам. Они, конечно же, не приедут, но из-за своих проблем забыли нам об этом сообщить.

– Лиль, это катастрофа! – Я с трудом разбираю сбивчивый шепот Лизы и выхожу в коридор, чтобы понять ее. – Я… я не знаю. Я все порчу.

– Тебя плохо слышно, можешь говорить громче?

– Нет! – приглушенно кричит на меня. – Я заперлась в ванной, чтобы Тима не слышал.

– Ладно, тогда успокойся и расскажи, что случилось.

Спокойно не получается: Лиза продолжает взволнованно и сбивчиво бормотать, будто себе под нос.

– Он из-за меня… из-за меня сломал… и ты бы видела его! Ему вправляли нос и наложили шину! Бедный, он натерпелся, и все из-за меня. А сейчас мы сидели дома, смотрели первого «Гарри Поттера»… и это его идея, между прочим! Оказалось, он никогда не видел его, а «Философский камень» же новогодний, сказочный и… Тим был такой милый! Он повернулся, чтобы что-то сказать, а я поняла, что он нравится мне больше Малфоя в первых двух фильмах, вместе взятых, и я… я его поцеловала…

Лиза притворно хнычет, но я не вижу повода для драмы.

– А он что?

– Он заорал! – стонет Романова. – Потому что я задела его нос, а анестезия уже отошла и… Боже, это катастрофа, Лиль.

В этот момент Даня как раз выглядывает из комнаты и улыбается мне. Показывает на трубку и закатывает глаза. Судя по всему, Тим там в такой же панике и страдает. Не только от боли физической, но и от душевной. Я возвращаюсь в спальню, и мы просто даем им обоим выговориться, время от времени коротко отвечая что-то вроде «угу» или «не-а». Когда сажусь на кровать, Даня разливает остатки шампанского, которое пора бы допить, пока все пузырьки не успели испариться. Прижимая телефон плечом к уху, он стучит бокалом о мой, а я прикрываю динамик и прошу, чтобы он напомнил Тиму кормить Лизу. После того случая я не замечала за ней срывов, но пока еще переживаю, что это в любой момент может повториться. Особенно когда она на нервах и так сильно влюблена в друга старшего брата.

– Смешные они, – отключив вызов, уже после улыбаюсь Дане, который сидит на подушках внизу.

Он молча соглашается, кивнув мне. Поглаживает мои ноги, о чем-то задумавшись, а я с трудом удерживаю себя, чтобы снова не взъерошить его волосы, потому что касаться друг друга кажется жизненно необходимым. Беру бокал и в три глотка допиваю оставшийся напиток, чтобы не растягивать дольше. Язык слегка покалывают пузырьки; я не фанат алкоголя, но он немного кружит голову. Или это Даня. Я уже ни в чем не уверена.

– Подарок! – снова вспоминаю я, а Даня, смеясь, тянет меня вниз, чтобы сползла с кровати, и целует, повалив на подушки. Хихикаю в ответ, но отбиваюсь от его настойчивых рук как могу. – Ну подожди! Я потратила на него полночи! Дашь мне минут пятнадцать, чтобы закончить?

– Ладно-ладно. – Даня отпускает меня, позволяя выбраться из-под него, садится, но смотрит все еще так жадно, что я забываю дышать. – И что мне делать? Позировать тебе? Голым?

Я молчу о том, что и так изобразила его без одежды, пусть и не совсем обнаженным. Уже выбежав из спальни, на лестнице кричу, чтобы садился на кровать и ждал меня. Внизу хватаю пакет с планшетом и инструментами и мчусь обратно за считаные секунды, будто это спринт на золотую медаль. Запыхавшись, потому что спорт – это не мое, толкаю Даню, когда пытается подсматривать, подальше к окну, в которое видны только звезды и снег. Сама падаю на край, подгибаю под себя одну ногу и быстро дорисовываю соусом волосы, которые оказались обрезаны на фотографии (а мой перфекционизм не позволил додумать картинку самой).

И нет, соусом, как любит шутить Вета каждый раз, когда слышит об этом, я рисую не горчичным, не сырным и даже не «Тысячей островов». Так называется пастельный мел для рисования, с помощью которого можно имитировать масляные краски. Получается очень красиво и интересно. Я влюбилась в эту технику, когда увидела картины Джека Доусона в исполнении Ди Каприо[25]. И да, картины я видела, а сам фильм до недавних пор – нет.

– Ты очень сексуальна, когда так сосредоточенно работаешь.

Даня не облегчает мне задачу, дразня и смущая меня. Я постоянно отвлекаюсь на него и теряю время. Еще бы не отвлекаться: он, кажется, и не моргает – пялится на меня. Мне с трудом удается контролировать руки. Кожей чувствую накалившийся воздух. В считаные минуты, пока пытаюсь игнорировать Даню, жар окутывает все тело. Ощущаю себя не в доме, где с перебоями работает отопление, а в жерле вулкана. Психую и неуклюже стягиваю свитер одной рукой, оставшись в топе на широких бретелях, но это совсем не помогает. Потому что Даня проходится взглядом по каждому моему изгибу и оголенному участку кожи. А после все же старается, хотя и безуспешно, делать вид, что смотрит мне в глаза, когда я сама замечаю проглядывающие через тонкий бюстгальтер соски, чтоб их!

– Я видела видеоклипы у тебя на странице и не понимаю, почему ты перестал этим заниматься. – Пытаюсь отвлечься и немного остудить градус в комнате, чтобы не воспламениться, как чертов феникс из Лизиных фильмов про Поттера. – Ты очень талантлив.

– Хотел учиться в Канаде, мечта не сбылась, и я бросил, – безразличным тоном говорит Даня, отчего сразу кажется, что он врет. – Выбрал синицу в руках.

– Синицу? А я думала, это называется менеджмент.

Даня ухмыляется, но не продолжает. Точно неприятна тема.

– И ты так легко сдался? – А я не сдаюсь, тем более что мне нужно еще буквально пару минут, чтобы закончить. – На тебя не похоже.

– Когда получил отказ, отец пытался устроить все по-своему, и я пошел учиться к маме назло ему. Сейчас понимаю, что, возможно, сделал глупость, но… не уверен, что хочу начинать все заново.

– И правда глупость, – стараюсь говорить с явным укором, но срываюсь на улыбку, потому что Даня меня провоцирует откровенными взглядами. – Ты же творишь магию, судя по тому, что я видела в нашей визитке.

– Это ты меня вдохновляешь.

И снова горю из-за его слов до кончиков пальцев на ногах. Вся объята адским пламенем. Еще чуть-чуть – и сорвусь с места, брошу чертов портрет!

– А сейчас вы общаетесь с папой лучше?

Резко меняю тему, и это действует. Даня остывает на глазах, мне удается перевести дух.

– Нет, мы никогда не были близки и не будем.

– Но ты с ним…

– Я выполняю его условия. У нас сделка. Последнее, что я должен сделать для него, – это сыграть в январском матче. Его люди должны запечатлеть меня на поле для предвыборной кампании. Если он, конечно, не придумает что-то еще…

– Я рада, что ты снова вернулся в команду, – перебиваю, а то сильно заводится. Мы как будто на пороховой бочке, и любое слово, движение может привести к мощному взрыву. – Лиза показывала мне фото и видео с твоих игр. Ты хорош.

– Спасибо.

Даня, покачнувшись, собирается потянуться ко мне, но я не закончила и жестом заставляю его оставаться на месте. Не знаю, как мы оба еще держимся, губы пересыхают каждые полминуты.

– А с мамой ты близок?

– С ней все сложнее.

– Это как?

– Я люблю ее, но не выношу такой, какая она рядом с отцом. – Даня нервно ерошит волосы, но я не возмущаюсь, потому что закончила работать. Только делаю вид, что еще не все, пока он говорит. – Помнишь, я рассказывал, что она болела?

– Ага, – киваю. – Ты упоминал.

– Я скучаю по той ее версии. Конечно, я рад, что она поправилась и сейчас чувствует себя хорошо, но тогда… тогда она была смелее, искреннее, что ли. Не знаю. Они почти не общались с отцом, и мы много времени проводили вместе. Весело проводили. Ей было плевать на то, что о ней подумают люди, она могла громко рассмеяться посреди улицы, плакала навзрыд, когда ей было больно, и… Это было круто на самом деле. Она была живой, а не роботом, которого изображает сейчас. Когда мы сделали татуировки, я гордился ею и думал, что все изменится. – Он горько усмехается. – Но все вернулось на круги своя.

Даня так предельно откровенен со мной, что хочется быть откровенной в ответ. Но что мне ему рассказать, если он и так все знает? Мне нечего добавить, кроме разве что того факта, что я чувствую к нему… что я… Черт!

– Ты видел нашу семью, у нас тоже не все гладко…

– У тебя замечательная семья. Ты замечательная.

Хочу отшутиться, чтобы перестать гореть, но я молчу. Знаю, что парни вполне могут заговаривать зубы такими вещами, чтобы залезть под юбку, – слышала не один раз, как девочки потом плакали, что их использовали, бросили. И никогда не понимала, как они могли повестись на подобные глупости. Я обещала себе, что со мной так не будет, а теперь… Теперь я понимаю их всех. Потому что в эту минуту верю каждому Даниному слову. Да хоть жизнь поставлю на кон, что он не врет. Даже если потом все проиграю – оно того стоит.

Откладываю инструменты в сторону, передаю ему планшет, смущенно отвожу глаза. Не представляю, что должно произойти, чтобы я перестала краснеть от его взглядов и комплиментов. Да и не очень хотела бы, признаться, чтобы этот трепет куда-то исчезал.

– Это очень красиво, – слышу совсем рядом и точно знаю, что он улыбается. Я уже так хорошо его чувствую. – Не я, портрет.

– Конечно, я же все приукрасила.

Бросив быстрый взгляд в сторону Дани, кусаю губы оттого, как он близко.

– Бицепсы – точно. И нос ровнее. И глаза больше.

Не могу сдержать смех, а Даня, отложив планшет на прикроватную тумбу, рывком притягивает меня к себе за талию.

– Спасибо, – шепчет мне в губы. – До полуночи недолго осталось, будем смотреть обращение президента или…

– Тс-с-с, – смело, потому что не думая, прикладываю палец к его губам, который он тут же целует.

Нежно касается моего носа своим, ощутимо трется им. Сдерживается из последних сил – это так явно чувствуется. Но я больше терпеть не могу.

– Это нормально, что мне постоянно хочется тебя целовать? – спрашиваю, глядя на него снизу вверх, а мое дыхание уже сбивается, и стук сердца гулким эхом отдается куда-то в уши.

– Ненормально было бы, если бы не хотелось. Потому что я думаю о тебе двадцать четыре на семь.

Я закрываю глаза и с улыбкой подаюсь вперед. В эту минуту меня совсем не интересует бой курантов, из года в год повторяющиеся речи, бенгальские огни на главных каналах страны и песни, которые я не люблю. Сейчас важен только он и эта темная снежная ночь. Наша ночь. Сопротивляться и дальше попросту бесполезно.