20. Красивый... и в трусах

Михаил

Соня звонит: «Приезжай. Отмечаем — заказ закончен, старый Новый год на носу».

Я уже списал день со счетов, поэтому поехал в зал — просто чтобы выжать из себя остатки раздражения из-за того, что мы не можем нормально провести время вместе. Решил: лучше так, чем сорваться на кого-нибудь по-настоящему.

Но вот — она. И сразу внутри что-то оттаивает.

Заканчиваю тренировку резко, без затяжных подходов. Душ — горячий, смываю пот и усталость. Переодеваюсь, бросаю вещи в машину и еду. Не домой — к ней.

По дороге заворачиваю в цветочный. Хочу пионы — они у неё любимые. Но, конечно, их нет. Январь — не сезон для пионов. А искать времени нет.

Поэтому беру розы. Не красные — слишком банально. Бордовые, почти тёмно-вишнёвые, с бархатистыми лепестками и лёгким матовым отливом. Самые красивые в магазине.

И теперь — к ней. Сердце стучит не от нагрузки, а от чего-то другого. Чего-то, что я давно перестал ждать.

С порога — удар по ноздрям. Не просто запах еды, а что-то настоящее, домашнее. Всё это обволакивает, как объятие после долгого дня.

Она ещё и готовит.

Честно? Мне бы хлеба с сыром хватило — лишь бы быть рядом. Но это… это лишнее доказательство, что она не просто позвала «зайти», а устроила вечер. Для нас.

В квартире — тепло. Не только от батарей, а по-настоящему: мягкий свет гирлянды на окне, мерцающие свечи на подоконнике, будто кто-то заранее позаботился о том, чтобы всё выглядело как в кино — только без пафоса, с живой душой. Из колонки тихо льётся музыка — что-то старое, джазовое, с ленивым ритмом и шёпотом вокала.

А она стоит у кухонного стола — нарезает огурцы для салата. В простом трикотажном костюме, волосы собраны в пучок, одна прядь выбилась и лежит на шее. Никакого макияжа, никаких игр. И всё равно — чертовски сексуальна.

Или это просто спермотоксикоз? Месяцы без близости — организм уже галлюцинирует?

Или… это именно она? Только она так действует — не криком желания, а этим самым: тихим, глубинным зудом под кожей, будто каждая клетка узнаёт свою.

Хочу её. Очень.

Но не могу — не сейчас, не так. Потому что с ней всё иначе. С ней хочется не просто взять — хочется остаться. А пока я просто стою в дверях, сжимая букет в руке, и думаю: за что мне такое счастье привалило?

Вечер проходит непринуждённо, тепло.

Потом мы смотрим салют из окна и танцуем — медленно, почти лениво, будто весь мир сжался до этого кухонного пространства между плитой, столом и окном.

Она прижимается ко мне — не игриво, не кокетливо, а по-настоящему. Грудью, бедром, всем телом. Голова — на моей груди, но потом поднимает лицо и смотрит прямо в глаза. Без масок, без ожиданий — просто доверчиво.

И от этого взгляда внутри всё сжимается.

Я уже не выдерживаю.

Руки сами подхватывают — легко, будто она весит ничего. Она мгновенно обвивает меня ногами, цепляется пальцами за мои плечи, прижимается ещё ближе. Всё это происходит без слов — только дыхание, учащённое и горячее, и этот взгляд, полный чего-то большего, чем просто желание.

Я осторожно усаживаю её на край кухонной столешницы. Холодный камень под ней, тепло — между нами. Она не отстраняется. Наоборот — тянется, будто боится, что я передумаю.

А я уже не передумаю.

А дальше — чистый кайф.

Не тот, что от адреналина. Это — глубже. Ярче. Острее. Как будто всё, что было до неё, было просто репетицией.

Её кожа — нежная, тёплая, пахнет цитрусом и чем-то своим, родным. Я целую шею, ключицу, плечо — и она отзывается на каждое прикосновение, как струна: дрожит, вздыхает, тянется ко мне. Не играет. Не притворяется. Просто чувствует.

Она — невероятно чувственная. Не в смысле «умеет стонать красиво», а по-настоящему: каждое прикосновение отзывается в ней целиком. Как будто у неё нет брони — только живая, открытая кожа и нервы, настроенные на меня.

Вся — живая. Каждый нерв, каждый вдох. Когда я касаюсь её губами — она замирает. Когда провожу ладонью по бедру — слегка изгибается, как кошка. А грудь…

Она как будто создана для меня. Маленькая, упругая — не для показа, а для ладони, для губ, для ночи. Реагирует не то что на прикосновение — на каждый мой вздох рядом. Стоит только приблизиться — и сосок напрягается, будто зовёт. А когда начинаю ласкать её — сжимает пальцы в моей рубашке, шепчет моё имя, просит… не знаю даже чего — может, просто «ещё».

А её стоны…

Боже, её стоны. Они не громкие, не нарочитые — тихие, прерывистые, будто вырываются вопреки воле. И от каждого — внутри всё сжимается, горит, рвётся.

Когда она кончает — это не просто оргазм. Это… отдача. Полное доверие. Она запрокидывает голову, дрожит всем телом, и в этот момент я чувствую: она отдала мне не только тело — она отдала себя.

Когда она немного утихает, хочу унести её в спальню. Хочу продолжить — медленно, бережно, всю ночь. Но вдруг замечаю кровь на своих пальцах, которыми ласкал её.

И всё — как будто выключили свет.

Осознание приходит мгновенно. Месячные. Значит — ни сегодня, ни завтра. Неделю — минимум.

На секунду внутри всё сжимается от разочарования. Но тут же — другое чувство: нужно позаботиться о ней в первую очередь. Я подожду.

И это правда.

Потому что с ней даже без секса — кайф.

Пока она в ванной.

Возбуждение постепенно спадает.

Но потом она, как назло, начинает бегать туда-сюда, обмотанная в полотенце, которое еле прикрывает задницу.

Похоже, искала вещи — но мне от этого не легче. В штанах опять тесно.

Соня, Соня… ты ж меня в могилу так загонишь…

Сижу, дышу глубоко, отгоняю мысли о том, как буду отрываться, когда доберусь до неё. Залюблю до смерти…

Выходит — в хлопковых штанах и футболке. Взгляд как у нашкодившего ребёнка.

И сразу всё забываю. Хочется приласкать, пожалеть… лишь бы не расстраивалась.

Обнимаю, успокаиваю.

— Останешься? — спрашивает с надеждой.

— Хочешь, чтобы остался?

— Угу… можем же мы просто поспать вместе?

— Можем, Сонь. Останусь, — выдыхаю. — Только как своё тело угомонить — пока не знаю.

Соня прибирает всё на кухне, а меня отправляет в душ. Выдаёт полотенце, новые тапки и зубную щётку. Был в душе недавно — но молчу. Нужно сбросить пар.

Когда выхожу — везде темно, только в спальне горит ночник.

Соня лежит, свернулась комочком, обнимает плюшевого медведя.

Вскидывает на меня взгляд, разглядывает внимательно — каждую деталь.

— Красивый… и в трусах, — говорит чуть разочарованно.

— Снять? — не выдерживаю и улыбаюсь, хотя понимаю, о чём она. Я же намекал, что сплю голым.

— Нет. Не сегодня… Лучше залезай под одеяло, а то ты меня смущаешь… Даже в них...

Слушаюсь, лезу под одеяло. Медведя аккуратно убираю в сторону. Сегодня я вместо него.

Притягиваю её к себе.

Она долго не может устроиться, но когда находит удобное положение — утыкается мне в грудь и закидывает ногу на меня. Сразу расслабляется.

Перебираю её волосы, вдыхаю запах… И было бы почти идеально, если бы не новый стояк.

Соня засыпает быстро — и понятно почему: четыре дня в адовом режиме. А я ещё долго лежу и борюсь с возбуждением силой мысли.

А вот сплю как убитый. Так спокойно давно не спал.

Просыпаюсь утром от того, что Соня упирается своей маленькой попой прямо в мой большой утренний стояк. И не просто упирается — она опять не может устроиться, ей неудобно. А значит, начинает елозить… именно там, где сейчас совсем не надо.

Она лежит на моей руке, прижата спиной к моей груди, а я обнимаю её — крепко, будто боялся, что исчезнет.

Но, по всей видимости, она привыкла спать с медведем и закидывать на него ноги. А я вчера его убрал… да ещё и сам подмял её под себя.

Тихо выпускаю из объятий, аккуратно подкладываю плюшевого обратно — пусть поспит еще немного.

Встаю, иду в душ. Прикрываю за собой дверь в спальню.

Нужно сбросить пар. Опять...