21. Утро после

София

Миша остаётся с ночёвкой.

Я думала — будет неловко. Странные паузы, напряжение, попытки угадать: «А как теперь себя вести? Обнимать или нет? Говорить “спасибо” за оргазм или сделать вид, что всё было как обычно?» Но нет.

Мне с ним… спокойно.

Не просто «комфортно», как в уютных тапочках. А по-настоящему спокойно — как будто я наконец-то выдохнула после долгого, долгого задержания дыхания. Тело расслабилось. Мысли перестали крутиться в бесконечном тревожном циклке.

А ещё — тепло.

Не от одеяла. От него. От того, как он обнимает: крепко, но без давления, будто говорит без слов: «Я здесь. Ты в безопасности».

Он, конечно, тоже Мишка — живой, дышащий, с тёплой кожей и запахом свежего душа… но не мой мягкий плюшевый медведь с потёртыми ушами, которого я прижимаю к себе каждую ночь.

А я привыкла спать, уткнувшись ему в пушистое брюшко, закинув ногу на его лапу. Поэтому долго вертелась в кровати, подстраивалась, искала угол, в котором не будет ни давления на живот, ни ощущения, что я «лишняя» в его объятиях.

Он молча терпел. Только иногда вздыхал.

Но когда я наконец нашла «своё место» — уткнулась ему в грудь, прижала ладонь к его сердцу… меня вырубило, как выключили свет. Глубоко, без снов, без тревог — просто провалилась в тишину.

Просыпаюсь не от будильника и не от тревожного звонка, а от запаха.

Томлёного бекона. Жареных яиц. Чего-то слегка пряного — может, чеснок? Или перец?

Запах домашнего утра, которого я в этой квартире никогда не ощущала. Тут никто для меня не готовит.

Дверь в комнату прикрыта.

Тихо выхожу — и вижу, что и на кухне он тоже прикрыл дверь. Не хотел будить.

Сердце сжимается от этой простой, почти незаметной заботы.

Такой милый.

Быстро мчусь в ванную — привести себя в порядок: умыться, расчесать волосы, хотя бы губы мазнуть блеском, чтобы не выглядеть как призрак из сериала ужасов.

Когда возвращаюсь на кухню, он стоит у плиты — в одних джинсах, босиком, с растрёпанными волосами. И всё равно — чертовски привлекателен.

Подкрадываюсь сзади, обнимаю за талию, целую в широкую спину — выше не достаю, но задумка была именно такая: прижаться, обнять, почувствовать его тепло.

Всегда мечтала так проснуться. Обнять своего мужчину с утра, пока он готовит завтрак.

А он — мой. Почти полностью мой…

— Разбудил, Сонь? — спрашивает, не оборачиваясь, но голос у него мягкий, как утренний свет.

— Нет, я сама на запах еды встала. Я голодная… Что тут у тебя вкусненького? Запах — бомбический!

— Колбаски, бекон и яичница. А ещё бутерброды и овощи на столе.

— М-м-м, кажется, я выиграла джекпот! — подпрыгиваю от радости, и в этот момент чувствую, как внутри что-то тает. Это не просто еда. Это — забота.

— Садись, сейчас всё будет. Кофе тебе какой?

— Давай кофе я сделаю, а ты накладывай.

— Сонь, мы тут не развернёмся. Садись.

— Всё получится! И не командуй на моей кухне, — смеюсь и проскальзываю мимо него к кофемашине.

Я наливаю кофе, он аккуратно раскладывает еду по тарелкам. В какой-то момент подходит, обнимает сзади, целует в висок — нежно, бережно, как будто боится сломать.

Садимся за стол. Сначала молча — я реально голодна, и каждый кусочек кажется невероятным. Миша смотрит на меня с таким умилением, что щиплет в глазах.

— Очень вкусно, — говорю, запивая кофе.

— Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит?

— Пойдёт. Живот немного тянет, но это норма. Сегодня-завтра лучше не напрягаться сильно или отлежаться. А аппетит такой зверский у меня всегда только в первый день, поэтому не пугайся, — улыбаюсь, но в голосе — лёгкая уязвимость.

— Ну рассказывай, что будет дальше? Второй, третий день? Есть чего нужно бояться, опасаться?

— Честно?

— Да.

— А ты не сбежишь?

— Всё настолько плохо? — смеётся, но в глазах — интерес, а не насмешка.

— Ну… — делаю рукой жест: ни да, ни нет.

— Сонь, я уже говорил — ты мне разная нравишься. Даже сопливая. Или будет хуже?

— Эм… Честно... Хуже — это гормональный взрыв. Как у беременных, знаешь?

— Не знаю, но наслышан…

— Ну вот, типа того. Сама не люблю себя в эти дни. Правда… Но я это не контролирую, оно само...

— Сонь, ты меня сейчас пугаешь специально?

Он, кажется, не верит, но на лице — лёгкая тревога.

— Оставайся на пять дней со мной, — улыбаюсь самой искренней улыбкой, обнимаю его. — Если не сбежишь, то я вся твоя. Навеки.

Чувствую, как он напрягается — совсем чуть-чуть, но я замечаю.

Правильно бойся, Миша. Я сама себя опасаюсь в эти дни…

— Мне за вещами тогда нужно съездить. Или хочешь — давай ко мне? У меня там места побольше будет.

— Вместе за вещами съездим. Можем хоть после завтрака сразу.

Пока Миша допивает кофе, я мою посуду, аккуратно протираю стол, навожу порядок на кухне. Потом захожу в спальню: заправляю кровать, кладу медведя на середину кровати, переодеваюсь в удобный спортивный костюм.

Выхожу — волосы собраны в пучок, лицо без макияжа, но внутри — лёгкое, почти детское волнение.

— Я готова. Поехали.

— Сонь, ты уверена? — спрашивает Миша, глядя на меня внимательно.

— Да. Лучше ты сразу поймёшь, как это, чем потом. Если у тебя есть дела — я отпущу, не переживай. Но приходи ко мне хоть на пару часов. И пусть тебе будет комфортно: удобная одежда, сменное бельё, не знаю, может, ещё что-то…

— Сегодня и завтра я весь твой. Потом посмотрим.

— Тогда поехали.

По дороге он разговаривает по работе, даёт поручения, уточняет, как дела, не нужна ли его помощь. За окном пасмурно, а внутри машины — тепло, уютно.

Приезжаем к его дому. Заезжаем на подземную парковку. Он выходит, обходит машину и открывает мне дверь.

— А мне с тобой? — спрашиваю, чуть растерянно.

— Да, пойдём. Посмотришь, где я живу. А то я у тебя был… а ты у меня — нет, — отвечает спокойно, беря меня за руку.

Он живёт в свежей новостройке — стекло, бетон, строгие линии. Закрытая территория, ворота, открываются с пульта, консьерж. И подземный паркинг с лифтом. Лифт идёт прямо с парковки — никаких переходов, лестниц. Вообще класс. И тут тепло, сухо, машину в холод прогревать не нужно.

Сама парковка — просторная, светлая, с чёткой разметкой. Свежий пол, жёлтые линии, мягкий свет, всё чисто и современно.

Вот бы фотосессию здесь замутить, — мелькает в голове. Ребятам — идеальный индустриальный фон, минимализм, но без грязи и хаоса.

Он, будто читая мои мысли, поворачивается:

— Сонь, есть такая же парковка в доме рядом. Он недавно сдан, но жильцов ещё мало. Можно организовать там фотосессию.

— Прям такая же?

— Да.

— Мне нравится! Можно я сфоткаю заказчице? Пусть рассмотрят как вариант.

— Конечно, фоткай.

Достаю телефон, делаю пару кадров. Потом поднимаю глаза на него:

— Миш… Ты лучший. А про машину тоже не шутил? Могу и её сфоткать?

— Фоткай, Сонь. Всё для тебя. Лишь бы дитя не плакало, — улыбается, обнимает и целует в нос.

— Это я-то дитя? — пытаюсь возмутиться.

— Сонь, для меня ты маленькая, хрупкая девочка… но не ребёнок. Я не извращенец.

— Ну ладно… — сдаюсь. Потому что в его голосе — не насмешка, а нежность.

Фотографирую ещё парковку, машину, отправляю фото заказчице, пока поднимаемся в модном лифте.

Квартира — однокомнатная, но раза в три-четыре больше моей. Огромная кухня-гостиная с панорамными окнами до пола, за которыми — город и небо. Раздельный санузел, небольшая спальня, гардеробная и коридор — такой, что у меня вся квартира в него поместилась бы.

Всё новое, продуманное, стильное. Чувствуется работа команды профессионалов: ни одной лишней детали, но при этом — живо.

Миша махнул рукой:

— Осматривайся, пока я соберусь. Чувствуй себя как дома.

Я кивнула и медленно прошла по квартире, будто не просто зашла в чужое пространство, а шагнула в голову человека. Всё здесь было… Мишей. Спокойное, выверенное, без лишнего шума. Деревянный пол, мягкий свет, стильный, но удобный диван. Даже запах был особенный — свежий, чуть древесный, с ноткой кофе и чего-то неразличимо мужского.

А он, между тем, умудрился собрать всё необходимое за пять минут. Пять. Не больше. Как будто жил в состоянии постоянной готовности к эвакуации.

— Ну как? — спросил он, прислонившись к косяку. — Нравится моё холостяцкое жилище?

— Да, классно, — улыбнулась я. — Всё продумано, стильно… и подозрительно чисто для мужчины.

Он хмыкнул:

— Клининг раз в неделю. Я тут только сплю. Не готовлю, беспорядков не развожу — поэтому обычно чисто.

— Почему не готовишь? — не удержалась я.

— Люблю в «Берлоге» поесть. Туда и мотаюсь.

— Поедем сегодня на обед? — предложил он. — А ужин… либо приготовим, либо закажем. По настроению.

Я прищурилась.

— Пельменей хочу. Не сейчас — на ужин. С домашней сметаной.

— Хорошо, купим вечером.

— Нет, — покачала головой. — Домашних хочу. Налепим сами.

Он замер. Посмотрел на меня так, будто я вдруг объявила, что умею летать.

Опять не верит, — подумала я с лёгким раздражением. Как будто я не та, кто может приготовить еду, и при этом не сжечь кухню.

Но в машине я просто назвала адрес мясной лавки.

— Мы куда? — удивился Миша.

— За ингредиентами для ужина.

В лавке я выбрала свежее мясо — немного свинины, немного говядины, как учила бабушка: «чтобы и сочно, и не жирно». Попросила на месте прокрутить фарш. Миша молча наблюдал, как я обсуждаю с продавцом пропорции, и в его глазах мелькнуло что-то вроде восхищения… или недоумения. Возможно, того и другого поровну.

Затем — соседний магазин: сметана (жирная, деревенская), лук (жёлтый, плотный), и я даже купила пучок укропа — на всякий случай.

Когда мы вернулись в машину, он наконец спросил:

— Сонь… ты реально собралась лепить пельмени?

— Конечно! — засмеялась я. — И ты будешь помогать. Это быстро, не переживай.

Он посмотрел на меня так, будто я только что изобрела вечный двигатель.

— Что ещё ты готовишь? — спросил осторожно, будто боясь спугнуть.

— А что хочешь? — пожала плечами. — Много чего умею. Просто для себя лень всегда. Могу котлеты — сочные, с луком внутри. Мясо по-французски — но у брата всегда вкуснее выходит. Могу запечь курицу, гуся, утку… Лазанья у меня получается отменная, пальчики оближешь, борщ — очень вкусный, наполеон — точная копия маминого. Пироги пеку. С семгой — особенно вкусный.

Пока я перечисляла, его глаза становились всё шире.

— Ты мне не веришь, что ли? — рассмеялась я. — Я серьёзно! Всегда на кухне возилась — и с мамой, и с бабушкой. У нас там целая школа была: «Соня, режь лук», «Соня, меси тесто», «Соня, пробуй — хватит соли?»

Он долго молчал. Потом тихо сказал:

— Я просто думаю… за какие мои добрые дела мне тебя послали?

Я посмотрела на него — на эти мягкие черты, на уголки глаз, которые слегка морщинились, когда он улыбался, на руки, которые только что держали пакет с фаршем, как с драгоценностями.

— Через пару дней поговорим, — сказала серьёзно. — Если не сбежишь.

Он рассмеялся — тёплый, глубокий смех, от которого в груди стало тепло.

— Договорились, — сказал он. — Но за домашние пельмени я могу многое стерпеть, учти.