22. Самый лучший

Михаил

Обедать едем в «Берлогу».

«Берлога» — моя подпольная отдушина. Небольшой ресторан на окраине, где собралсь команда профессионалов. Там готовят не для Instagram, а для души.

Анна Геннадиевна — администратор. На самом деле — хозяйка всего этого уюта и порядка.

Сегодня она стоит у стойки, перебирая документы, но, завидев нас, откладывает всё в сторону. Улыбается — тепло, по-доброму, без пафоса и подхалимства. Так улыбаются только те, кто видел тебя в разные моменты: и когда ты шутил, и когда молчал, глядя в окно, и когда напился до беспамятства и разнёс кабинет.

— Шеф сегодня готовит очередной шедевр, — говорит она, кивая в сторону кухни. В её голосе — гордость. Не за себя, а за него. За того, кто стоит у плиты и превращает простые продукты в поэзию.

Шеф — человек немолодой, с руками, покрытыми шрамами от ножей и огня, с глазами, которые видели полстраны и вернулись домой, чтобы варить борщ по бабушкиному рецепту. Он не стремится к звёздам Мишлен. Он просто любит вкусно накормить. Любит говорить: «Если человек ушёл от меня сытый и счастливый — я уже бог».

Именно поэтому я люблю приезжать сюда. Как человек, которому хочется вспомнить: еда — это не про прибыль. Это про заботу.

После обеда едем домой, к Соне.

Она переодевается молниеносно — буквально взмахом руки. И вот она уже мчится на кухню в мини-шортах и обтягивающем топике цвета морской волны. Волосы собраны в пучок, но несколько прядей выбиваются, касаются шеи, и я ловлю себя на мысли, что хочу их поправить. Или поцеловать... шею... ключицу... и ниже...

Да она издевается...

— Сонь, — начинаю осторожно, как будто уговариваю кота не лезть на стол с индейкой, — а можешь одеть что-нибудь… ты помнишь, как ты называла? «Антисекс»? Ну, растянутую футболку, штаны… что-нибудь... ну не знаю... менее откровенное.

Она оборачивается, хлопает ресницами — медленно, невинно, как ангел, только что сошедший с обложки детской книжки.

— А у меня нету, — говорит с такой искренностью. Но вижу: она не притворяется. Просто не замечает, как выглядит. Или… не считает нужным скрывать.

— Ну ту длинную, которая как платье, надень… — вздыхаю, проводя ладонью по лицу. — Я же не железный, чёрт возьми.

— Ой… да… сейчас! — И исчезает за дверью, как фея, только без волшебной пыли. А я остаюсь один, чувствуя, как сердце бьётся где-то в районе горла. И от желания и от чего-то более глубокого. Стою и пытаясь вспомнить, где лежит моё «я — спокойный, уравновешенный взрослый человек».

Через пару минут она возвращается в розовой длинной футболке с Барби. Я усмехаюсь. Вот она, моя Соня.

Сам натягиваю футболку и шорты, и мы занимаемся делом: она — за фарш. Хотя… нет. Я просто сижу и смотрю, как она работает. Её движения точны, уверены, будто она танцует. Лук, чеснок, мясо — всё измельчается, смешивается, превращается в нечто живое. Без рецептов. Без пауз. Без сомнений.

Это не девушка. Это клад.

Потом тесто, быстро, четко, как будто она делает это каждый день.

— Давай, Миш, помогай, — зовёт она, протягивая мне раскатанный комок теста. — Пельмени будем лепить.

Я сижу рядом, и она берёт мою ладонь — большую, грубую — и кладёт на неё крошечный кружочек теста. Её пальцы прохладные, но прикосновение согревает.

— Вот так, — показывает, быстро формируя идеальный полумесяц. — Немного фарша, не жадничай, но и не перебарщивай. Шов — тонкий, почти незаметный. Иначе будет невкусно.

Я стараюсь. Поначалу получается откровенно ужасно: то фарш вываливается, то тесто рвётся, то шов напоминает шрам после битвы в «Мортал Комбат». Она смеётся — не насмешливо, а с нежностью.

— Давай, давай, мой юный падаван! Всё получится!

— М-м-м… ты такое смотрела? — удивляюсь я, глядя, как она в мгновение создаёт целый ряд одинаковых, аккуратных пельменей.

— Ой, я много чего смотрела! — Она подмигивает. — Не забывай, у меня брат старше на десять лет. Так что «Звёздные войны» — это моё детство. Ну и более современную классику тоже: «Гарри Поттер», «Властелин колец»… «Сумерки»! — хихикает она.

Я закатываю глаза, но она замечает и тут же прищуривается.

— Точно! — восклицает. — Давно хотела пересмотреть. Давай завтра устроим день тюленя и пересмотрим? Мм?

— Давай. Кого — Гарри или хоббитов?

Она улыбается хитро. Слишком хитро.

— Нет, София… — начинаю я твердо, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я не буду смотреть про этих упырей. Не издевайся.

— Миш… — Она подходит ближе, заглядывает мне в глаза, и в её взгляде — всё: просьба, обещание, ласка, и немного коварства. — Ну пожалуйста… один разочек. Я очень хочу. С тобой хочу посмотреть. Пожалуйста-пожалуйста… Тебе понравится.

Я сглатываю. Моё «нет» тает, как сливочное масло на горячем блине.

— Твою мать, Соня…

— Не ругайся! — строго, но с улыбкой.

— Ну правда… Это же издевательство над мужиком… — хочу провести рукой по волосам, но они в муке и фарше. — Хочется зарыться в них и забыть обо всём.

— А я тебе желание буду должна, — шепчет она, и щёки её розовеют. Она понимает: милые желания исчерпаны.

— Любое? Без ограничений? — спрашиваю, глядя прямо в её глаза.

— Угу… — тихо отвечает она, и в этом «угу» — целая вселенная.

— Договорились, — выдыхаю, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Не от страха. От предвкушения.

Пельмени получаются… божественными.

Я кладу пельмень в тарелку, поливаю домашней густой сметаной — она медленно стекает по бокам, окутывает горячее тесто, слегка тает, но не исчезает. Откусываю — и внутри всё взрывается: тепло, сок, нежность, забота. Даже мои «уродцы» — те самые, с кривыми швами и тощим фаршем — становятся вкусными. Не потому что они идеальны, а потому что сделаны вместе с ней.

Я съедаю двадцать. Может, больше. София смеётся, подкладывает ещё, а я ловлю её взгляд — мягкий, довольный.

После еды убираемся вместе, не торопясь, в тишине, прерываемой лишь лёгким звоном посуды и нашими случайными прикосновениями: она задевает моё плечо, я касаюсь её спины, и всё это — как танец, который мы не репетировали, но знаем наизусть.

Потом уваливаемся на кровать. Включаем ноутбук. Фильм выбирает она — что-то современное, про любовь, с дождём и недоговорённостями.

Она приносит себе грелку и травяной чай с мёдом. Мне — просто чай, чёрный, крепкий.

— Болит? — спрашиваю, когда она ерзает, пытаясь устроить грелку на животе.

— Немного… — вздыхает она.

Я притягиваю её к себе, укладываю на бок, прижимаю грелку своей ладонью.

— Так удобно?

— Да… — тихо отвечает, прижимаясь затылком к моей груди.

К концу фильма она снова начинает ёрзать.

— Сонь, что?

— Хочу шоколадку… — тянет она, — с орешками… и латте… с сиропом… сладкий. Очень.

Я смеюсь.

— Я схожу. Ещё что купить?

— Ничего, — отвечает, прикусив губу — та самая привычка, за которую хочется поругать. И поцеловать.

Одеваюсь, беру мусор, а она провожает меня до двери, как будто я ухожу в поход на Северный полюс. Целует — в уголок рта — и вручает ключи с таким серьёзным видом, будто передаёт сокровище.

— Я на десять минут, максимум, — улыбаюсь.

В магазине беру всё: молочный, чёрный, белый шоколад — с орехами, карамелью, солёной карамелью, апельсином… На всякий случай. Ещё капсулы для кофе, сиропы — ваниль, карамель, миндаль. Сырки, печенье, десерты: «картошку», наполеон, корзиночки с фруктами, чизкейк, «Красный бархат». И уже на кассе — три «Киндер-сюрприза». Мне кажется, она обрадуется.

Иду домой, и внутри — светло. Просто от мысли, что она ждёт. Что она радуется мелочам. Что она — моя.

Она встречает меня у двери, разбирает пакеты, пока я переодеваюсь, и её глаза блестят, как у ребёнка.

Делаю кофе — ей с молоком и ванильным сиропом, себе — чёрный. Сидим на кухне. Она ест «картошку», мычит от удовольствия, а шоколад даже не трогает. Вот она женская неопределенность: «Хочу этого!» — и через пять минут: «Почему я это купила?»

Потом вдруг пересаживается ко мне на колени, обнимает, гладит пальцами по шее, по бороде. Прикрываю глаза. От её тепла, от её запаха, от прикосновений.

— Миш…

— М-м?

— Ты самый лучший, знаешь?

— Угу, — шепчу. — Чувствую.

Она целует меня — сначала в нос, чуть шевельнув ресницами. Потом — в щёку, почти невесомо. И наконец — в губы. Просто прикасается, как к чему-то родному.

Это не поцелуй желания. Это — благодарность. Тихая, без слов. За то, что я здесь. Рядом. В этом моменте.