23. Сумерки

София

Миша ведёт себя как настоящий джентльмен.

Обнимает — обволакивая, будто ограждая от всего, что есть за пределами наших двух тел. Целует — мякго, без спешки, с лёгким поцелуем в уголок губ, будто говорит: «Ты — моя, но я подожду».

Его пальцы скользят по моей спине, будто читают шрифт Брайля: осторожно, с уважением, без единого намёка на то, что может быть дальше.

И всё же… даже эти «невинные» прикосновения заставляют меня замирать.

Потому что я чувствую — он сдерживается. Не из равнодушия. Нет. А потому что знает: сейчас не время.

День проносится — как сон, сотканный из простых радостей.

Обед в «Берлоге»: шеф снова готовит «с душой» (видимо по-другому он и не умеет). Миша ест борщ так, будто впервые за год по-настоящему проголодался. Я ловлю его взгляд — тёплый, расслабленный.

Дома — пельмени.

Он лепит, старается, но тесто рвётся, фарш вываливается, швы напоминают траекторию метеорита. Я подхожу сзади, обнимаю его за талию, кладу свои руки поверх его и направляю движения.

— Вот так, — шепчу, чувствуя, как под моей кожей бьётся его пульс.

— У тебя получается лучше, чем у меня, — бормочет он, не оборачиваясь.

— У тебя тоже получается, смотри какие они милые.

Он фыркает. Это его версия смеха.

Мы смеёмся. И в этот момент мне становится страшно.

Не от него.

От самой себя.

Потому что я уже представляю это как норму. Как если бы он всегда был здесь. Как если бы мы просыпались так каждое утро, готовили вместе завтрак, спорили о фильмах и готовили ужин.

А ведь мы едва начали.

Утром я просыпаюсь от его дыхания в шею — тёплого, ровного. Он снова обнял меня во сне, прижал к себе так плотно, будто я — последний причал в бурю. Его рука лежит на моём животе, свободная, расслабленная…

Я шевелюсь, пытаясь укрыться от щекотки его выдоха, и в тот же миг упираюсь ягодицами во что-то твёрдое. Огромное. Живое.

Сердце бьётся где-то в горле.

О боже… Он…

Миша замирает. Я чувствую, как его грудная клетка перестаёт двигаться — задержал дыхание. Я тоже не дышу. В комнате — тишина, но внутри меня всё напрежено для звона в ушах.

— Сонь… — его голос тихий, хриплый, почти ломаный, будто он проглотил стекло. — Расслабься… Я в душ.

Он целует меня в плечо — быстро, будто боится, что я почувствую, как дрожат его губы. И отпускает.

Я поворачиваюсь, едва успевая поймать его силуэт, прежде чем он отвернётся.

И вижу.

Он возбуждён. По-настоящему. Миша и сам высокий, широкий, мощный… Но там — совсем другая история. Большой, даже очень... Нет, ладно — кого я обманываю? Он просто… огромный. Настолько, что у меня перехватывает дыхание. Не от страха — нет. От осознания. От того, каким усилием воли он сейчас владеет собой. Всё это — под контролем. Который он сам держит...

Он ждёт, как и обещал.

Щёки горят. Живот сжимается от странного, сладкого напряжения.

Я не испугана. Это что-то другое...

Он возвращается свежий, бодрый — будто не из душа, а из какого-то другого измерения, где всё сложное растворилось под струями тёплой воды. Волосы ещё влажные, прилипшие ко лбу, капли медленно скатываются по шее, исчезая под воротом футболки. От него пахнет моим гелем и чем-то ещё: теплом кожи, напряжением, которое он оставил там, за дверью ванной.

Я ловлю себя на мысли: интересно, что он там делал? Спускал пар? Или просто успокаивался... считал до 100?

Физиология... Тут ничего не поделаешь...

Завтракаем.

Я готовлю — омлет с зеленью, тосты с авокадо и сыром, кофе и сладости, которых он вчера натаскал как на осаду.

— Ты переборщил с «Киндерами», — говорю, разворачивая второй.

— Нет, — отвечает он серьёзно. — Это страховка на случай твоих ночных капризов.

Омлет заходит на ура. Он мычит — глубоко, удовлетворённо, как медведь, нашедший мёд.

Под столом его колени почти касаются моих. И каждый раз, когда наши ноги соприкасаются, я чувствую лёгкое покалывание — не от прикосновения, а от того, что он здесь.

После завтрака посуду моет он, а я настраиваю «кинозал».

Мы заваливаемся на кровать, он укрывает нас пледом, и я чувствую, как его плечо прижимается к моему — твёрдое, тёплое, надёжное.

На экране — «Сумерки».

Я знаю каждую паузу, каждый вздох Беллы, каждый взгляд Эдварда, полный… ну, да, «страсти». Но сегодня смотрю не на них.

Смотрю на него.

Миша то и дело вздыхает — глубоко, с лёгким фырканьем, будто отдувается от глупости. Закатывает глаза, но не отворачивается. Напротив — наклоняется вперёд, когда на экране происходит что-то особенно абсурдное.

— Это вообще как? — шепчет он, глядя, как Эдвард светится на солнце.

Я хихикаю.

— Он вампир, Миш. У них свои законы физики.

— Ага и свои законы здравого смысла, — бурчит он, потирая висок.

Вот он какой, — думаю я, глядя на него исподтишка.

Грубоватый снаружи, с привычкой фыркать вместо смеха и называть вампиров «упырями».

Но внутри — мягкий. Не в смысле слабости. Просто… он умеет чувствовать. Даже если это чувство — возмущение за Джейкоба, которого обозвали «вонючей псиной».

Обед решаем заказать из «Берлоги» — его любимого места, которые он называет «едой для настоящих людей, а не для вампиров, пьющих только кровь». Привозят быстро. Он сам идёт открывать дверь, и я слышу, как он благодарит курьера — не формально, а по-настоящемemu: «Спасибо, братан, выручил».

Запах борща с пампушками на миг вытесняет даже Беллу со всей её мрачной лирикой. Мы едим прямо на кровати, он подкладывает мне на тарелку булочку и делится салфеткой.

На ужин пельмени, которые мы налепили вчера вдвоём (и явно переборщили — их хватит еще как минимум на раз). Он кладёт мне на тарелку самые красивые, себе наоборот — без слов, будто так и надо.

А ещё Миша… Миша уже проникся оборотнями. Серьёзно!

— Слушай, — говорит он вдруг, отрывая взгляд от экрана, — сюжет надо было целиком в эту сторону крутить. Джейкоб — вот кто настоящий. Растёт, развивается, дерётся, защищает своих… Ну вот, настоящий мужик, хоть и парень совсем.

А про Эдвaрда только морщится:

— Этому уже дохрена лет, а он — ни рыба, ни мясо. Вечно в обмороке от собственных чувств.

Я смеюсь.

Он не защищает Джейкоба. Он защищает идею — ту, что быть сильным — не значит быть холодным. Что настоящая забота — это когда ты готов стать волком ради тех, кого любишь.

В конце я перестаю смотреть фильм. Смотрю на него. На то, как он хмурится, когда что-то идёт не так; как его пальцы нервно постукивают, когда напряжение нарастает.

Я-то финал знаю. А он — нет.

И вот наступает тот самый момент — когда всё рушится, когда кажется, что всё кончено и это конец. Он резко поворачивается ко мне:

— Какого хрена?! — голос чуть выше обычного, глаза расширены. — А где, мать его, хэппи-энд?! — Совсем охренели?!

Его ладонь лежит на моём колене — тяжёлая, тёплая. Я накрываю её своей, и он сжимает мои пальцы — коротко, крепко, будто цепляется за реальность.

А в самом конце, когда титры уже ползут по экрану, а я утыкаюсь носом в подушку, чтобы скрыть смех (потому что его лицо — это отдельное шоу), он выдаёт с таким выражением, будто только что пережил личную драму:

— Твою мать… Вот это они закрутили. Чуть не посидел с этими упырями… Честно...

Я поворачиваюсь к нему, приподнимаюсь на локте, смотрю прямо в глаза и улыбаюсь — не просто губами, а всей душой:

— Признайся. Тебе понравился фильм.

Он фыркает, но не отводит взгляд. Наоборот — наклоняется ближе, так что я чувствую тепло его дыхания на своей щеке.

— Сонь, ну это чисто бабская хрень, — говорит он, но в голосе — ни капли раздражения, только лёгкая хрипотца и что-то тёплое, почти ласковое. — Я только из-за желания терпел. Теперь ты моя должница.

И целует. Не торопясь. Не требуя. Потому что после целого дня «Сумерек» ему нужно напомнить себе (а может, и мне), что реальность гораздо лучше.

Отстраняется, но не уходит — остаётся в паре сантиметров от моих губ, смотрит. А в глазах — огонь. Не тот, что пугает. А тот, что зажигает. Тот, от которого внутри всё сжимается и распускается одновременно.

— Я желание просто так не потрачу, — говорит он тише, почти шепчет. — Будешь отдуваться по полной.

Ой, чую — в этот раз что-то пошленькое загадает. Или не загадает…

— Уже придумал? — спрашиваю, стараясь говорить легко, но голос предательски дрожит.

Он задумывается. Медленно проводит пальцем по моей скуле, будто взвешивает варианты.

— Нет… то есть да. Но их, блин, много. Нужно выбрать одно. — Пауза. Лёгкая усмешка. — Мне нужно время.

И тогда я кладу голову ему на плечо, чувствуя, как его футболка впитала запах кофе, домашнего тепла и чего-то ещё — того самого, что невозможно описать словами, но можно почувствовать кожей, сердцем, каждой клеткой. Он не говорит ничего — просто обнимает меня за талию, притягивает ближе. Его пульс бьётся у меня под щекой — ровный, живой, настоящий.

А желание я исполню.

Не потому что обязана. Не потому что «должница». А потому что хочу.

Я хочу ему дать всё, что он попросит.