24. Мой спаситель

София

На следующий день отпускаю Мишу по делам.

Он уходит с лёгким поцелуем и обещанием вернуться к вечеру.

— Не позже восьми, — говорит, заправляя мне прядь за ухо. Его пальцы чуть шершавые, но прикосновение — нежное.

Я киваю, улыбаюсь.

Но внутри уже шевелится смутное беспокойство. Не тревога, нет. Скорее — предчувствие, как тень, скользнувшая за штору.

Он уходит. Дверь захлопывается. И квартира вдруг становится слишком тихой.

Берусь за дела — чтобы не думать.

Уборка. Стирка. Магазин.

Когда у тебя дома живёт мужчина — да не просто мужчина, а здоровенный Миша, которому на завтрак нужно минимум три яйца, хлеб, авокадо и половина чайника кофе, — готовить приходится по-настоящему.

Я-то могла бы перекусить йогуртом, запить чаем, съесть «Киндер» и считать, что день прошёл удачно. Но он? Он ест с аппетитом, с благодарностью, с таким удовлетворённым вздохом, что у меня внутри всё расцветает.

А ещё он хвалит. Не просто «вкусно» — а так, будто дегустирует блюдо от Мишлен:

— Ты добавила базилик? О, и чеснок чуть поджаренный… Сонь, ты гений.

Я решаюсь на лапшу по-домашнему (с куриным бульоном и зеленью) и лазанью — ту, что делаю по любимому рецепту: много слоёв, много сыра, много любви.

Всё готово к семи.

А его — всё нет.

Звоню. Гудки. Ни ответа, ни голосовой почты. Только тишина, которая со временем становится громче.

Проходит час. Потом ещё один.

Я хожу по комнате, как зверь в клетке. Сердце колотится где-то в горле, будто пытается вырваться.

Мы же договорились.

Он не мог так пропасть.

Предчувствие не покидает. Оно только крепчает, обволакивая холодной пеленой.

У меня нет контактов, кроме его номера. Никаких друзей, коллег, знакомых. Он не рассказывал — и я не спрашивала. Мы слишком мало вместе.

Теперь время бежит против меня.

Звоню в «Берлогу».

— Был до обеда, уехал на машине, — отвечают спокойно, без тени тревоги.

Звоню в «Луну» — там выходной.

Пытаюсь вспомнить, упоминал ли он ещё какие-то места… Ничего. Только пустота.

Проходит ещё два часа.

На улице — ночь. Чёрная, холодная, без луны.

Это не нормально. Совсем не нормально.

Одеваюсь, еду к нему домой.

Домофон молчит. Консьерж не пускает — «без пропуска нельзя».

Обхожу здание, проскальзываю с машиной на парковку. Его машины нет.

Поднимаюсь на его этаж. Звоню. Стучу.

Ничего.

Тишина за дверью — густая, пугающая, как вода на дне колодца.

Возвращаюсь домой.

Телефон — всё так же молчит.

Ночь проходит в кошмарах наяву. Я то встаю, то ложусь, то проверяю телефон каждые пять минут. Где он? Что случилось?

Утром не выдерживаю.

Звоню Серёже — лучшему другу Вадима, почти брату. Мы вместе росли — он знает меня практически с пеленок.

И работает в полиции.

— Соф, ты чего так рано? Что случилось? — голос сонный, но сразу настороженный.

— Серёж… можешь помочь человека найти? — голос дрожит, и я злюсь на себя за это. — Ушёл и пропал. Сутки прошли. Дома нет. Телефон не отвечает. На работе был вчера, уехал в обед — и всё.

— Сонь, найдём. Ты только успокойся, хорошо? Кто это?

— Миша… мой Миша…

Слово «мой» вылетает само — без разрешения, без стеснения, как будто оно ждало этого момента всю жизнь.

— Так, Миша… фамилия?

— Хромов Михаил Александрович. 198...

— Стоп. — Пауза. — Это тот, который «похититель на Гелике»?

— Да! — почти кричу. — Только он не похититель, Серёж! Это мой… мой мужчина. Я, кажется, люблю его…

И тут слёзы — не капли, а настоящий поток. Горячие, безудержные. Я сжимаю телефон, будто он может удержать меня от падения.

Серёжа мягко, но твёрдо успокаивает, просит держаться, обещает перезвонить.

И снова — тишина.

Но теперь это уже не пустота. Это ожидание.

А через два часа — звонит Миша.

— Сонь, всё хорошо. Скоро буду. Жди. Ты меня вытащила… Объясню всё дома.

Голос хриплый, уставший, но живой.

Я плачу уже от облегчения.

Потом звонит Серёжа:

— Он уже позвонил?

— Да, всё хорошо… Серёж, а что случилось? Откуда я его вытащила?

— Сонь… — молчит. — Он просил не говорить, но ты должна знать, особенно если любишь…

И тихо, почти шёпотом:

— Там ситуация непонятная была с тем мажором, который тебе порошок подсыпал. Родители его хотели откупиться, замять дело — а он устроил тут такой разнос… И с местными вчера… ну, скажем так, повздорил. Посадили в камеру остудить, телефон забрали. В этом участке у него знакомых не оказалось — если бы не ты, сидел бы 15 суток за хулиганство. Это если кратко.

— Сильно повздорил? Подрался?

— Сонь… живой. Но помятый. Он за тебя, ты же понимаешь? Тоже любит.

Я не могу говорить. Только шепчу:

— Спасибо, Серёж… Ты так выручил…

— Да ладно, Сонь. Мы же почти семья. Нормальный твой Миша мужик, правильный.

Прощаемся. Кладу трубку.

Руки дрожат. Слёзы снова — но теперь от другой боли: от того, что он защищал меня, даже когда я не знала. Даже когда не могла быть рядом.

Бросаюсь в ванную — умыться, привести себя в порядок, хотя бы внешне. Достаю еду из холодильника. Он голоден. Наверняка целый день не ел.

И тут — звонок в дверь.

Я бегу к двери, не глядя в глазок, не думая — просто открываю.

На пороге — Миша.

В руках — корзина с цветами. Под глазом — фингал, вокруг — отёк, губа припухла. Рубашка помята, на щеке царапина. Но он стоит и улыбается. Целый. Живой. Мой.

Я налетаю на него с порога, обнимаю так, будто могу впитать его в себя, спрятать от всего мира.

— Я так испугалась, Миш… — шепчу сквозь слёзы, которые уже не остановить.

— Сонь, всё уже хорошо, — говорит он, и голос — тёплый, родной. — Сонечка, ну, прекращай, маленькая… Не надо. Успокойся.

И добавляет, чуть смущённо:

— Я грязный… не жмись. Всё нужно в стирку…И меня в стирку...

Но сам гладит меня — по волосам, по плечам, по спине — медленно, бережно, как будто я хрупкая, как будто он должен утешать меня, хотя это он провёл ночь в камере.

— Сонь, отпускай, всё хорошо… Правда.

А я — ещё сильнее вцепляюсь. Потому что он не грязный. Он пахнет им. Моим.

Через минуту успокаиваюсь, отпускаю. Смотрю на его лицо.

— Ну как так-то? — шепчу. — Взяли такую красоту… и испортили…

Он усмехается — и даже в этой усмешке усталость:

— Сонь, я так в душ хочу… и есть. Опять целый день не ел. Можно я в порядок себя приведу и поговорим, хорошо?

— Давай в душ. А я разогрею — суп и лазанью. Будешь?

— Буду. Всё, что ты готовишь — буду.

Я смотрю, как он идёт в ванную, плечи чуть сутулые от усталости, но спина — прямая.

И думаю: пусть хоть весь мир называет его «похитителем». Я знаю — он мой спаситель.

Пока он в ванной, я разогреваю суп и лазанью, расставляю тарелки. Сервирую на двоих. Для себя только суп — аппетита нет, но поесть нужно. Внутри всё ещё дрожит от пережитого: страх, беспомощность… и теперь — боль за него.

Лезу в телефон. Гуглю: «Как быстро убрать синяк под глазом». Читаю про холод в первые часы (уже поздно), про гепариновую мазь, бадягу, арнику.

Из ванной доносится шум воды — он выключил душ. Через минуту появляется в коридоре — в полотенце на бёдрах, волосы мокрые, капли стекают по груди. Идёт в спальню за одеждой, и в этот момент я вижу: не только под глазом.

На животе — два тёмных пятна, будто от ударов кулаком. На предплечье — ссадина, уже подсохшая и синяк.

Сердце сжимается так, что перехватывает дыхание.

— Миш! — срываюсь с места. — И это вы называете «немного повздорил»? «Помятый»?! — голос дрожит, и я не могу остановиться. — Какого чёрта там вообще произошло?! Тебя же избили! Это вообще правомерно?!

Он оборачивается. Не злится. Не отмахивается. Просто смотрит на меня — устало, но мягко.

— Сонь, я сам виноват, — говорит тихо. — Это меня понесло. Они пытались скрутить — получалось плохо, поэтому вот… — делает паузу, чуть усмехается. — Я их тоже помял. Так что мы в расчёте.

— Перед тем как отпустить — принесли взаимные извинения, пожали руки… Поэтому забыли, Сонь. Всё улажено.

Я смотрю на его губу — припухшую, с трещиной. На синяк, который почти сиреневого цвета. В горле — ком.

— Больно? — шепчу. — Будем обрабатывать? Я почитала — можно гепариновую мазь накладывать. Давай схожу в аптеку?

Он качает головой, но не резко — скорее, с благодарностью.

— Сонь, самое больное — это разбитая губа… и осознание, что не могу тебя нормально поцеловать. Остальное заживёт, как на собаке.

Достаёт из спортивной сумки чистую футболку, шорты. Поворачивается ко мне, улыбается:

— Будешь помогать мне одеваться?

Я прищуриваюсь, стараясь скрыть дрожь в голосе за лёгкой иронией:

— А ты сам не справишься? Я-то могу… но ты уверен, что сейчас тебе нужна моя помощь?

Он вздыхает, но в глазах — тёплая насмешка.

— Эх… Я сам. Иди, Сонь.

Но я не ухожу. Стою рядом, пока он натягивает футболку — медленно, с гримасой, когда ткань касается синяков. Хочу протянуть руку, прикоснуться, но боюсь причинить боль. Вместо этого говорю:

— После еды обработаю всё. И если завтра будет хуже — поедем в травмпункт. Без обсуждений.

За столом он рассказывает. Подробно, без пафоса, как будто пересказывает чужую историю. Но я слышу напряжение в каждом слове.

— Лёха позвонил ближе к обеду. Сказал, что Владика твоего хотят отпустить. Решили «потерять доказательства», откупиться. А я… ну, понесло. Приехал, начал разбираться. У меня то всё на руках, и у Лёхи тоже. Мы ничего не теряли... А там уже и «менты» в теме — типа, «мы тут порядок наводим», всё хорошо, не лезь не в своё дело. Ну, я не удержался.

Голос становится тише:

— Сидел в камере, думал: надо было сначала дядьку предупредить. А потом — кулаками мохать. А не наоборот.

— Дядьку? — переспрашиваю.

— Он у меня при погонах, в крутой должности в Москве. Поэтому меня так быстро выпустили. Через десять минут после звонка — глубочайшие извинения и свободный выход.

Я молчу. Перевариваю.

— Серёга телефон дал позвонить… кто он вообще? — Когда зашёл, сказал, что я муж его сестры, попросил пустить на 5 минут, просто переговорить.

— Лучший друг Вадима, — объясняю. — Они как братья. А меня он за сестру всегда считал.

— Точно за сестру, Сонь? — Он прищуривается. — Он на меня странно смотрел… как будто оценивал.

Я фыркаю, но внутри — тепло.

— Точно. Ревнивец неугомонный. Он женат, у него сын и дочь. А оценивал потому что уже знаком с тобой заочно, как с похитителем... меня... Боже...

— Это хорошо… — Миша задумчиво мешает ложкой суп. — Надо будет отблагодарить. Правда помог…

После еды он настаивает: посуду — моет он.

— Ты и так всё сделала, — говорит, отнимая у меня тарелку.

Я иду в аптеку — быстро, почти бегом. Возвращаюсь с пакетом: гепариновая мазь, антисептик, пластыри, даже бальзам с арникой — «на всякий случай».

Он сидит на кровати, смотрит в олну точку, задумался. Выглядит уставшим до костей.

Не говоря ни слова, присаживаюсь рядом. Аккуратно наношу мазь на синяк под глазом, потом — на живот, на руку. Он морщится, но не отстраняется.

— Больно? — шепчу.

— Терпимо. Главное — ты рядом.

Обрабатываю последнюю царапину. Он берёт мою руку, целует кончики пальцев — осторожно, нежно.

— Спасибо, Сонь…

Мы заваливаемся спать — потому что эта ночь была для нас обоих бессонной. Он, как всегда, сгребает меня в охапку, прижимает к себе, будто боится, что я исчезну. Я кладу голову ему на грудь, слушаю, как бьётся его сердце — ровно, живо.

Через минуту мы уже спим — крепко, без снов, просто в тепле друг друга.