25. Моё чудо

Михаил

Спим почти до трёх.

Потом будит мой телефон.

Не вибрирует — рвётся, как будто знает: веселье только начинается.

Я встаю без лишних слов. Соня даже не просыпается — только слегка вздрагивает, когда я целую её в висок на прощанье. Она была так вымотана вчера… А я — нет. Вроде бы выспался, но тело помнит каждую ссадину, каждый удар. Кожа под глазом натянута, губа ноет при каждом глотке, и в боку — тупая боль, будто там до сих пор сидит чей-то кулак.

Но это мелочи.

Дядька (тот самый, при погонах) прислал проверку — не формальную, а серьёзную. Такую, что ментов шманают вдоль и поперёк, как будто ищут бомбу. Головы полетят — к гадалке не ходи. Кто-то сверху продался. Опять. Как обычно.

Но сегодня приехали нормальные мужики. Чёткие. Без пафоса. Без «давайте договоримся за чашкой кофе». Сразу видно — не из тех, кто берёт «на чай».

Лёха с ними быстро нашёл общий язык. Даже зовут его к себе:

— Редко сейчас таких встречаем. Днём с огнём не сыщешь.

Они говорят: пока дело не закроют — никуда не денутся. Ни мажор, ни его «друзья», ни те, кто прикрыл их с порошком.

Мы передаём всё:

— Видео с клуба.

— Контакты свидетелей.

— Экспертизы.

— Даже записи разговоров.

Уезжают. Последнее, что слышу, — твёрдо, без тени сомнения:

— Никто не отвертится.

Хорошо. Пусть знают.

Сидим с Лёхой в его кабинете. Он уставший — его тоже потаскали по кабинетам, «побеседовали», намекнули, что лучше забыть. Но он — не из тех.

Я смотрю на него, он — на меня. Оба вздыхаем.

— Вот так иногда сложно приходится за правду бороться, — говорит он, наливая два стакана воды.

— Деньги есть — и всё решается, — киваю. — Свидетели передумывают. Доказательства исчезают. Бывает.

Но они не учли одного: это касается меня.

А я за своё — порву любого. Даже если придётся костьми лягу.

И когда дело закроют — я ещё прессу подниму. Пусть эту семейку прополоскают по полной: газеты, местное ТВ, все паблики. Денег не пожалею.

Пусть знают: не всё можно купить.

Особенно — чужую безопасность.

Телефон в кармане вибрирует.

Соня пишет:

Буду ждать. Не ложусь спать.

Сердце сжимается.

Приезжаю уже заполночь.

Она — в пижаме, с растрёпанными волосами, глаза красные от усталости, но светятся, когда видит меня.

— Ты целый? — шепчет, обнимая, будто боится, что я — призрак.

— Целый, — отвечаю, прижимая её к себе. — Почти.

Кормит. Суп, лазанья — всё тёплое, домашнее, как обещала.

После душа снова обрабатывает синяки. Мазь холодная, её пальцы — тёплые, осторожные, как будто боится сломать. Вздыхает, когда наносит на фингал под глазом.

— Сонь, почти не болит. Не переживай.

Но она не верит.

Притягиваю к себе, целую в нос и уголок губ. Легонько. Серьёзно не могу пока… Губа должна хоть немного зажить.

Она обнимает. Такая ласковая. Такая чуткая. Такая родная.

И в этот момент мне плевать на весь мир.

У меня есть она.

И этого — достаточно.

На следующий день она срывается на съёмку — с самого утра, но обещает вернуться к обеду.

Оставляет меня высыпаться.

Когда возвращается — я уже подогрел обед.

Обедаем, рассказывает про фотосессию. Потом садится за ретушь — экран ноутбука светится, пальцы летают по клавиатуре, мышка щёлкает без остановки. А я еду в зал: надо размяться, разогнать кровь, сбросить напряжение.

На обратном пути заезжаю в «Берлогу». Там — идеально, как всегда. Прошу шефа замутить что-нибудь на ужин для нас двоих. Что-то лёгкое, но вкусное. Чтобы она не голодала — знаю, как она забывает есть, когда в работе.

Дома — ужин. Потом киношка. Она уже закончила с фотографиями.

Мы как семейная пара.

И это совсем не напрягает.

Она перестирала и перегладила мои вещи, аккуратно развесила в шкафу и даже выделила отдельную полку — под домашние и спортивные.

Мы живём вместе. В её маленькой девчачьей квартирке, где я с трудом помещаюсь за стол.

И меня всё устраивает.

Потому что ей здесь комфортно. А значит — и мне.

Пока смотрим кино, она вдруг спрашивает:

— Миш, а мы можем посмотреть ту парковку? Про которую ты говорил… Для съёмок.

— Да, конечно, — отвечаю. — У меня там в собственности десять мест. Вкладывался год назад — и в коммерческую недвижимость, и в парковочные места. Сейчас можно продать в два раза дороже.

Рассказываю подробнее:

— Пять мест в тупиковом проезде с одной стороны, пять — с другой. Никому не помешаем. Доступ есть круглосуточно. Хотите — ставьте реквизит, свет, машины. Хотите — растяните съёмку на несколько дней.

Она договаривается встретиться завтра ближе к обеду.

А потом… вырубается прямо за просмотром фильма.

Не бужу. Просто укрываю нас одеялом, притягиваю ближе — её голова ложится мне на грудь, дыхание ровное, тёплое.

Засыпаю, чувствуя, как она мостится поудобнее и закидывает на меня ногу. Как будто помечает территорию.

Утром просыпаюсь от запаха еды.

Выспалась, моя красотка. И даже раньше меня встала.

Иду на кухню.

Стоит в длинной футболке (та, в которой встреча меня в первый раз), босиком, у плиты. Жарит сырники.

Из колонки тихо играет та самая песня — про «а я и дальше буду выбирать своё чудо».

Она подпевает — почти шёпотом, но я узнаю каждый звук.

Подкрадываюсь сзади, обнимаю, целую в шею.

Она вздрагивает, замирает на секунду — а потом начинает извиваться, смеяться:

— Миша! Щекотно! Опять твоя борода!

Проходили уже.

— Доброе утро, чудо моё, любимое.

— Доброе... Ты выспался?

— Угу.

— Иди умывайся. Будем завтракать. Я почти закончила.

— Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа.

Целую ещё раз в шею. Она снова смеётся, выворачивается — но не уходит. Только прижимается спиной к моей груди на миг.

Сырники — бомбические. Съедаю со сметаной штук десять. Она смотрит и улыбается — той самой улыбкой, от которой внутри всё смягчается.

Потом собираемся и едем на парковку.

Ждём заказчицу — мамочку из родительского комитета, которая занимается организацией фотосессии для выпускного класса.

Приезжает на дорогом «Мерсе». Видно — обеспеченная. Хорошо выглядит. Ухаживает за собой. И явно не экономит на внешности.

Сиськи — сделанные. Задница — походу тоже. Лицо — перекроенное. Волосы — нарощенные. Я знаю — бывшая жена так делала. Замечаю переход.

Смотрю на неё и думаю: что-то вообще осталось из своего родного?

Проходим на парковку. Показываю свои места. Объясняю:

— Можете тут развернуть всё, что нужно. Реквизит, свет, машины. Парковки пустуют. Никто не помешает. Выбирайте время — хоть ночью, хоть утром. Хотите — растяните на несколько дней. Если потребуется — я рядом.

Соня держится как-то отстранённо.

Типа: мы тут по работе.

Даже завтракали — «вообще не вместе».

Интересно…

Стесняется меня? Или фингал смущает? Выгляжу я сейчас не очень — синяк под глазом, царапина на шее, губа всё ещё припухла.

А может… просто не хочет смешивать рабочее с личным?

Не осуждаю.

Пусть держит границы.

Я всё равно знаю: когда мы уйдём отсюда — она снова будет моей.

Той, что целует, обнимает, жарит сырники и интересуется «выспался?» с такой заботой, будто я — самое хрупкое существо на свете.

А я…

Я буду рядом.

Всегда.