26. Ревность

София

За два дня меня основательно растрепало.

Миша — весь в побоях, ездит, улаживает дела, возвращается поздно, с запахом улицы, кофе и усталости, будто только что вышел из какого-то боевика, где главный герой не выживает, а просто прёт напролом.

Я нервничаю.

Переживаю.

Сердце колотится так, будто я снова в том самом аду — когда он пропал на сутки, а я не знала что с ним.

Но стараюсь не показывать вида.

Не хочу быть «тяжёлой».

Не хочу, чтобы он думал: «Опять мне нужно кого-то спасать…»

Он рядом. Это главное.

А всё остальное — просто фон.

Отвлекаюсь на фотосессию. За работой немного расслабляюсь — камера в руках, свет, композиция, момент… Всё, что вне кадра — будто отступает. Даже тревога.

Я вспоминаю, почему начала заниматься фотографией: потому что в объективе можно остановить момент, где всё — как надо. Где люди улыбаются по-настоящему, а не потому что им сказали «сыр». Где никто не исчезает, не молчит, не борется с системой.

Но вечером стресс накатывает, как волна.

Я просто вырубаюсь — прямо в его объятиях, пытаясь уловить хоть какой-то сюжет фильма. Глаза закрываются сами, тело тяжелеет, а мысли растворяются в тепле его дыхания на моей шее.

Просыпаюсь бодрой, полной сил.

Как будто зарядилась от него. От его пульса, от его присутствия, от того, что он — рядом, даже когда молчит.

Готовлю завтрак. Сырники — по моему любимому рецепту. Он ест молча, но смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение сегодня.

Перед выходом снова обрабатываю его синяки. Он даже разрешает мне немного замазать тот, что под глазом.

— Совсем чуть-чуть, — предупреждает, прищурившись.

— Обещаю! — шепчу, аккуратно нанося консилер.

Выглядит гораздо лучше. Почти как раньше. Почти как мой Миша — без следов чужой жестокости.

По дороге на парковку ему звонит мама.

Голос — громкий, звонкий, как колокол на ветру.

— Миша, почему я узнаю о проблемах сына от брата?! — возмущается она. — Ты что, забыл, где дом?

Он улыбается в трубку — устало, но тепло.

— Мам, всё нормально. Просто… некогда... налаживаю личную жизнь. Ты же просила...

Тишина. Потом — совсем другой голос, мягкий, почти детский:

— Мишенька… правда? Какая радость! А когда ты нас познакомишь? Приезжайте вместе, а? Сынок, мы вас будем ждать… Я тогда мешать не буду!

Я смеюсь. Так мило. Так по-настоящему.

Он говорил, что его усыновили… но любят — как родного.

Теперь я верю.

Но всё моё веселье испаряется, как только к нам подъезжает Валерия.

Эффектная женщина под сорок — или больше, но кто разберёт при таком «тюнинге»? Шубка, каблуки, распущенные волосы, макияж без единой ошибки, маникюр, парфюм — за километр несёт. Выглядит так, будто только что сошла с обложки глянца.

И с первой же секунды — всё внимание на Мишу.

Со мной — почти не говорит. Только вежливые кивки, сухое «здравствуйте».

А на него — смотрит. Улыбается. Смеётся на ровном месте.

А он… он тоже смотрит.

Внимательно. Оценивающе.

Какого хрена? — хочется крикнуть.

Но я молчу. Сжимаю губы, прячу руки в карманы, чтобы не выдать дрожь.

Когда мы всё осматриваем — места, доступ, освещение — он подходит, аккуратно приобнимает меня за талию и спрашивает тихо:

— Сонь, я ещё нужен? Или могу отойти? Надо позвонить.

Валерия не отводит глаз. Следит за каждым его движением. За тем, как его пальцы касаются моей спины.

И тут меня… переклинивает.

— Спасибо, медвежонок, — говорю сладко, почти приторно, — иди. Мы дальше сами.

Голос — тихий, но так, чтобы она точно услышала.

Брови Миши взлетают. Он мгновенно понимает. Я так с ним никогда не говорю.

И он… включается в игру.

— Конечно, солнышко, — отвечает, усмехаясь уголком рта. — Я в машине. Жду тебя с нетерпением.

И целует — аккуратно, в уголок губ.

А потом — шлёпок по моей заднице. Звонкий, уверенный, такой, что эхо разносится по всей парковке.

— Валерия, — поворачивается к ней, уже серьёзно, — вы дальше с Сонечкой решайте все вопросы. Я на всё согласен. Ради моего маленького котёнка.

И уходит.

Валерия стоит в шоке. Глазами лупает. Молчит.

Я — тоже чуть ошарашена. Но внутри — горячая волна облегчения.

Он выбрал меня. Громко. Чётко. Без сомнений.

Мы быстро приходим в себя.

Обсуждаем детали: график, реквизит, освещение.

Она — уже другая. Сдержанная. Профессиональная.

— Если за аренду не нужно платить… — говорит, — я согласую всё с родительским комитетом и напишу вам в конце недели.

— Отлично, — улыбаюсь. — Буду ждать.

Когда она уезжает, я стою на месте, вдыхаю холодный воздух. Хочу успокоиться перед разговором с Мишей, потому что нам есть что обсудить.

Её машина отъезжает плавно — будто она даже в этом стремится выглядеть безупречно. Только тихий рокот мотора и лёгкий шлейф дорогого парфюма, висящий в воздухе, как насмешка.

Миша открывает мне дверь — с той самой галантностью, которая вызывает трепет. Помогает сесть, придерживая ладонью поясницу. Улыбается… как дурачок.

Бесит.

Я сажусь, молчу, смотрю в окно. За стеклом — серый день, чужие машины. Всё будто замедлилось, кроме моего сердца — оно бьётся где-то в горле, глухо.

— Ну что, солнышко моё любимое, котёнок сладенький? — говорит он, заводя двигатель. Голос — игривый, чуть хриплый, будто он действительно наслаждается моментом. — Куда тебя отвезти?.. Ты только скажи — твой медвежонок всё для тебя сделает.

Да он издевается. Открыто.

Рука сама тянется к ручке двери. Хочу выйти. Пусть думает, что я капризничаю.

Но едва пальцы касаются ручки — щёлк.

Двери блокируются.

— Не так быстро, Сонь... — тихо говорит он. — Давай расказывай, фантазёрка моя любимая, за что к тётке приревновала?

Голос — тёплый. Почти ласковый. Но я уже не могу остановить поток.

— А ничего такая тётка, да, Миш? — вылетает у меня, резко, с дрожью. — Ты прям очень долго оценивал… Я же видела. Всё хорошо рассмотрел? Задница — зачётная, сиськи — вообще огонь… Не то что мои, почти нулёвка, да?

Голос срывается. Я не хочу плакать. Не сейчас. Не перед ним. Но слова льются сами:

— Яркая, красивая, женственная… А я вот такая — без причёски, без макияжа, без маникюра… В удобной обуви и одежде, с синяками под глазами от бессонницы… Что я не понимаю, что проигрываю этой самой тётке? Я же не дура…

Глотаю ком. Слёзы уже не застывают — они просто стоят в глазах, горячие, унизительные.

— Так обидно… думаешь, я не заметила, как она на тебя смотрела. А ты — на неё. И мне… мне не показалось...

Он молчит секунду. Потом тихо:

— Вот ты дурында, Сонь… Иди ко мне.

Тянется, чтобы обнять.

Я отстраняюсь. Прижимаюсь к двери, будто могу раствориться в её обивке.

— Не надо, Миш, — шепчу.

— Соня. — Теперь — твёрже. Спокойно. Уверенно. — Посмотри на меня и послушай.

Машу головой. Не хочу. Боюсь. Потому что если посмотрю — увижу ли в его глазах то, что хочу?

— Сонь, давай, маленькая, — говорит он мягче, почти прося. — По-взрослому. А то опять из-за какого-то недоразумения начудим…

И тут его пальцы — тёплые, знакомые — подхватывают мой подбородок. Не грубо. Не настойчиво. Просто… направляют.

Заставляют встретиться взглядом.

И я смотрю.

А в его глазах — не насмешка.

Беспокойство. Забота. Тепло.

— Ты думаешь, я оценивал её? — тихо спрашивает он. — Я смотрел и пытался отыскать в этой женщине хоть что-то естественное, не от хирурга, не от косметолога, а своё-натуральное. Искал… и не нашёл. Может, кому-то и нравятся такие, но точно не мне.

Он проводит большим пальцем по моей щеке — там, где вот-вот должна была скатиться слеза.

— Сонечка. Ты моё всё. И если бы у меня был выбор между всеми «тётками» мира и тобой — я бы не задумываясь выбрал тебя. Даже если бы ты была в очередной своей антисекс пижаме и с волосами, собранными в пучок зубной щёткой.

Уголки его губ дрогнули.

— Потому что ты — моя. А она — просто тётка.

И в этот момент я верю ему.

Не потому что он сказал красивые слова.

А потому что в его голосе — правда. Та самая, за которую он дрался с ментами и сидел в камере.

— Прости, — шепчу. — Просто… Оно само... и страшно стало.

— Я знаю, — отвечает он.

И целует — в уголок губ. Бережно. Тепло.

А я, наконец, перестаю дрожать.