27. Первый раз

Михаил

Соня приревновала. На ровном месте.

Ни повода, ни причины — это я так думал.

Вроде бы должно быть приятно — когда тебя ревнуют. Значит, дорожат. Но нет. Ей стало больно. До слёз. А мне — неприятно. Не злился, нет. Просто… защемило внутри, как будто кто-то сжал сердце в тиски и повернул ручку.

Она сравнила себя с этой... Валерией. С «жертвой» пластического хирурга, как я про себя назвал ту женщину. Каждая черта — не своя, каждая линия — на заказ.

А Соня?

Она — живая. Настоящая. С родинкой на ключице, с прядью, которая постоянно выбивается из пучка, с аккуратными ногтями, без лака.

И ей ничего не нужно для того, чтобы быть красивой. Ни подтягивать, ни шлифовать, ни скрывать. Она — как утренний свет: просто есть, и этого достаточно.

Глупенькая. Не понимает, какая она желанная.

Какая — моя.

Обедаем в ресторане. Всё изысканно: блюда похожи на скульптуры, вилки тоньше моего терпения, официант объясняет состав так, будто читает поэму на древнегреческом.

Соня лишь улыбается вежливо, а потом говорит мне тихо:

— Всё красиво... но в «Берлоге» вкуснее.

Я киваю.

Знаю. Согласен.

Заказываю ей десерт — что-то модное, с золотой пылью и съедобными цветами, а кофе подают в облаке дыма.

Хочу задобрить сладким.

Она пробует, по виду — не в восторге, но ест. А потом вдруг отламывает кусочек и подносит мне ко рту:

— Попробуй.

И вот это — кайф.

Когда она кормит меня с ложечки, не важно чем. Смотрит в глаза, и в уголках губ уже играет та самая тёплая улыбка — та, что греет сильнее любого кофе в дыму.

После обеда гуляем. Просто идём, не спеша, как будто выгуливаем не желудки, а тяжёлые мысли, которые осели за последние дни.

Потом заезжаем в магазин за продуктами. Обещал ей приготовить азу по-татарски. У меня неплохо получается. Сегодня буду баловать её до конца дня.

В магазине сталкиваемся с Димкой.

Он — как грозовая туча: злой, напряжённый, взгляд — в пол, будто боится столкнуться с реальностью.

Я инстинктивно притягиваю Соню к себе, обнимаю за талию. Показываю всем видом: моя, не трогать.

— Что стряслось? — спрашиваю.

— Не успеваю, Мих. Ни чёрта не успеваю. Рвусь и туда, и сюда. Пожрать нормально — некогда. — Он тычет пальцем в корзину с готовыми котлетами и салатом. — В машине по дороге поем. Устал... Или зам нужен. Или от Насти отступиться...

— А Настя-то чего? — интересуюсь.

— Да всю душу уже вытрепала твоя Настя! — вздыхает он. — Это не Настя. Это тридцать три несчастья на мою голову. Беда ходячая. Что с ней делать — не знаю. Упёртая, как... как бетонный блок. Сил уже нет с ней бороться...

Тут Соня неожиданно вклинивается, мягко, но уверенно:

— Дмитрий, вы меня извините, если лезу, куда не просят... Но могу дать совет?

— Давай, чего уж там...

— Вы же бывший военный, верно?

— Так точно.

— Тогда попробуйте не напором. Не нужно её штурмовать — она не крепость. И бороться не нужно — она не соперник. Она девчонка. Молодая, возможно, неопытная. А вы — мужчина уже взрослый. Боится, скорее всего, вашего напора. Нужно аккуратно. Поухаживайте. Цветы подарите. Конфеты. Не зовите сразу на свиданье. Не напирайте, не требуйте. И... может, хитростью? Девушки любят помогать. Лечить. Заботиться.

Она делает паузу, чуть улыбается:

— Попросите помощи. Или... заболейте. Серьёзно. Так, чтобы ни встать, ни поесть. Если вы ей не безразличны — сама придёт. А если нет... ну, тогда хотя бы узнаете.

Димка молчит. Потом кивает медленно:

— Понял. Принял.

Уходит задумчивый, будто впервые за день увидел свет.

А я смотрю на Соню — и в груди тепло.

Она не просто красивая.

Она — умная. Чуткая.

И умеет видеть то, что другим не дано.

Беру её за руку.

— Пойдём, домой. Мне ещё азу тебе готовить.

Дома она без единого слова отдаёт мне кухню — целиком, будто говорит: «Я тебе доверяю».

А сама скрывается в ванной.

Сначала слышен шум воды, потом — тишина.

Проходит почти час.

Азу уже томится на плите. Булькает под крышкой, медленно отдавая аромат лука, перца, томлёного мяса и чеснока. Ему ещё часа два на самом малом огне — чтобы всё сошлось, чтобы стало по-настоящему вкусно.

Запах расползается по квартире: домашний, сытый, обволакивающий.

И тут она выходит.

Босиком.

Вся распаренная, розовая, будто только что родилась заново.

Волосы — влажные, прилипли к шее и плечам.

От неё пахнет чем-то мягким — травами, маслом, теплом кожи.

Полотенце едва держится на ней, больше намекает на прикрытие, чем скрывает.

И я ловлю себя на мысли: она специально.

Она хочет, чтобы я видел. Провоцирует.

— Я готова к новым свершениям, — говорит, улыбаясь, и подходит ко мне. Без стеснения садится на колени, обнимает за шею, прижимается щекой к моей.

— Пахнет вкусно… — шепчет. — Долго ещё будет готовиться?

— Часа два, — отвечаю, хотя голос уже не мой.

Сглатываю. Слюны — хоть отбавляй, но голод, который сейчас во мне, не имеет ничего общего с едой.

Мозг лихорадочно пытается вспомнить:

Сколько дней прошло с той ночи? Уже можно? Или ещё рано?

Но мысли рассыпаются.

Все мозги утекли вниз.

И Соня только усугубляет.

Ёрзает своей попкой, устраиваясь поудобнее.

Её пальцы начинают водить по моей губе — той самой, что недавно была разбита. Почти зажила. Но не совсем.

Ведёт дальше — по щетине, по шее, просто так. Без цели.

Или с самой главной целью на свете.

А в штанах уже не просто тесно — дымится.

— Сонечка… — хрипло произношу, — если ты мне за ту тётку мстишь — не смешно…

— Неа, — тихо отвечает она и трётся носом о мой.

— Сонь… — голос срывается. — Я не железный. Что там у нас с красными днями? Я вообще не в состоянии сейчас посчитать…

Руки сами тянутся к её ногам — гладят, к спине прижимают ближе. Я смотрю на это полотенце и не пойму:

Оно сейчас мешает — потому что уже можно?

Или защищает — потому что ещё нельзя?

Она молчит. Как партизанка.

Только ластится как кошка, выгибается, подаётся под мои ладони, будто просит: «Трогай».

— Сонь?.. — спрашиваю, почти моля.

Она чуть отстраняется, смотрит прямо в глаза.

Взгляд — мягкий, но уверенный.

— Можно. Только…

Я целую её — осторожно, бережно.

— Осторожно, — шепчу в ответ. — Я понял, Сонь. Только осторожно.

Поднимаю её на руки — легко, будто она весит ничего.

Хотя на самом деле это не лёгкость тела, а лёгкость доверия.

Несу в спальню. Она прижимается щекой к моей груди.

Укладываю на кровать. Начинаю целовать — сначала осторожно, потом настойчивее. Но полотенце мешает. И моя одежда — тоже. Всё лишнее стаскиваю, отбрасываю в сторону.

Хочу чувствовать её всю.

Кожа к коже. Без барьеров.

Она лежит передо мной — голенькая, раскрытая, такая красивая, что перехватывает дыхание. С родинками, с чуть влажной кожей после ванны, с этим мягким изгибом талии, который я уже знаю наизусть.

Я, по её словам, тоже красивый — и опять в трусах.

Исправляю…

Откидываю и их.

И ловлю её испуганный взгляд.

— Сонь… — говорю мягко, — Не переживай. Я буду осторожным.

Она чуть улыбается — смущённо, с облегчением.

— Миш, я…

— Подожди, — перебиваю, потому что помню. Потому что для меня это важно. — Я таблетки у тебя на кухне видел. Нужна защита?

Она качает головой.

— Я тебе доверяю.

И тянется ко мне, обнимает — крепко, как будто цепляется за якорь.

Я целую её — губы, шею, ключицы, грудь.

Спускаюсь ниже. Животик, бёдра…

Она сжимается, ладони ложатся мне на плечи — не толкает, но не пускает.

— Сонь… — шепчу, поднимая глаза. — Я хочу. Расслабься.

— Миш, я…

Голос дрожит. Но не от отказа — от желания, которое ещё боится себя признать.

Проскальзываю рукой между её ног.

Влажная. Горячая. Хочет меня — тело знает это раньше, чем разум успевает дать разрешение.

— Раслабляйся, маленькая, я позабочусь о тебе.

Когда она наконец расслабляется — совсем чуть-чуть, но этого хватает — устраиваюсь между бёдер.

Целую её там.

Медленно. Внимательно.

Слушаю каждый вздох, каждое дрожание мышц.

Она сладкая. Нежная.

Дальше — стоны. Тихие, сдержанные сначала, потом — громче. Всхлипы. Моё имя — шёпотом, потом — почти громче. Уже не просит, а требует.

Её тело начинает дрожать, сжиматься, пульсировать.

Я не отпускаю.

Держу, пока не чувствую её разрядку.

— Ты в порядке? — спрашиваю.

Она кивает, не открывая глаз.

Устраиваюсь сверху между её ног, локти по обе стороны — чтобы не давить, только держать, только быть рядом.

Смотрю, как она медленно возвращается в себя после оргазма: грудь вздымается, щёки пылают, глаза — мутные от удовольствия… и чего-то ещё. Чего-то хрупкого, что я не до конца понимаю.

Целую — уголок рта, губы, шею.

Внизу уже скольжу по ней, размазывая её смазку, лаская, готовя.

Задеваю чувствительные точки — она вздрагивает, всхлипывает, будто даже это слишком.

Подхожу к самому входу. Останавливаюсь.

— Сонь… — голос садится, я еле сдерживаюсь. — Хочу тебя… до одури.

— И я тебя, Миш… — шепчет она, пальцами трогая мою бороду, будто ищет опору.

Тянется за поцелуем — и я целую, вбирая в себя весь этот трепет.

Вхожу. Медленно. Очень медленно.

И сразу замираю.

Она… невероятно тугая.

Как будто никогда…

Нет. Глупости. Ей двадцать пять. Она же не ребёнок.

Просто напряжена.

Или я слишком большой.

Или… просто сегодня всё слишком быстро, слишком сильно.

— Сонечка… маленькая моя… расслабься, — шепчу, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, будто пытается вытолкнуть. — Боюсь, сделаю больно…

Она закусывает губу.

— Миш…

Подаюсь чуть назад — и вперёд.

— Ай! — зажмуривается, сжимается вся внутри — и по щекам катятся слёзы.

Я замираю.

Сердце колотится где-то в горле.

Чёрт. Я что, не так начал? Может, она не готова?

Выскальзываю.

Она тут же цепляется за мои плечи, будто боится, что я уйду.

И тогда вижу — кровь.

— Сонь… я навредил?

— Миш…

— Сильно больно?

Она молчит. Только смотрит на меня — большими, испуганными глазами.

— Давай к врачу, малыш, — говорю, уже поднимаясь.

Она резко тянется за пледом, прикрывается, будто стыдится.

— Миша… — голос дрожит. — Это... это первый раз. Так и должно быть…

Меня будто обухом по голове.

Всё внутри переворачивается.

— В смысле — первый раз?

— Я думала… ты понял…

Стою как идиот.

Смотрю на неё — на эту хрупкую, доверчивую девушку, которая отдала мне то, что берегла годами… а я даже не догадался.

Таблетки…

— Но… таблетки? — выдавливаю.

— Это для других целей... Их не только как противозачаточные назначают…

А больше мне ей нечего сказать. Других признаков то и не было.

Вспоминаю: как она целовалась первый раз — робко, неуверенно.

Как просила: «Можно, только осторожно».

Как смотрела на меня сегодня — с испугом.

Любой другой бы понял.

Любой.

А я — нет.

И она думала, что я понял.

Что я увидел.

Что я чувствовал.

А я просто… дурак.

— Прости, — шепчу, опускаясь на край кровати.

Беру её руку — дрожащую, холодную.

— Прости… Я такой дурак.

Она не отвечает.