31. На расстоянии

София

На следующий день Мише позвонила мама.

Отец — в больнице. Срочно. Операция на сердце.

— Поехали со мной? — спросил он сразу, голос хриплый от тревоги. — Познакомлю с семьёй.

Я замялась.

— Миш… это не вовремя. У тебя отец в больнице. Не до меня сейчас будет.

Он уехал один.

Но даже на расстоянии не переставал быть моим.

Звонил каждые несколько часов — не как контролёр, а как человек, который боится, что мир заберёт тебя, пока он не смотрит.

— Как ты?

— Ты не голодная?

— Что ты сегодня ела? Опять только кофе и печеньки?

— Я заказал тебе еды в «Берлоге», сейчас привезут — встречай. И да, там есть твоё любимое пюре.

По вечерам — обязательные созвоны по видео. Оба уже в постели: он топлес, с растрёпанными волосами и тенью усталости под глазами, но всё равно красивый до боли; я — в мягкой пижаме.

Он целовал меня через экран — в нос, всегда в нос.

— Так надёжнее, — шутил. — В губы — рискованно. А вдруг ты упадёшь от эмоций и разобьёшь телефон?

Я смеялась. Но это стало нашей маленькой традицией — как и его «спокойной ночи, маленькая моя» шёпотом, будто боится разбудить мои сны.

Вчера, правда, совсем приуныл.

— Сонь… соскучился, — сказал тихо, почти виновато, будто чувство тоски — это его личная слабость. — Уже хочу притронуться. Обнять. Поцеловать по-настоящему.

Пауза. Голос стал хриплее.

— Хочу, чтобы ты долго возилась перед сном, искала удобную позу, закидывала на меня ногу, как обычно… Чтобы дышала мне в шею, ворочалась, бормотала во сне… Чтобы была рядом. Просто — рядом.

Он замолчал на секунду, потом добавил с лукавой усмешкой:

— И ещё много чего хочу… Но тебе такое пока нельзя рассказывать. Ты ещё маленькая.

Издевается. Опять.

Но я уже привыкла.

Привыкла к его заботе, завёрнутой в шутку.

К его желанию, спрятанному за «ты ещё маленькая».

К тому, как он любит — не громко, не пафосно, а ежедневно. Через заказанную еду, через поцелуй в нос, через вопрос «что ты ела?», который на самом деле значит: «Я с тобой. Я люблю».

На заднем фоне я часто слышала его родителей — громких, шумных, вечно спорящих из-за какой-то ерунды. Но в их перебранках чувствовалась любовь — та самая, простая, домашняя, что не кричит, а просто есть, как воздух.

Операция прошла успешно.

Но Миша остался до выписки — помогал с делами отца и с тем, что взрослые дети делают, когда понимают: родители уже не молоды.

А я ушла с головой в работу. Брала любые заказы — даже те, что раньше считала «не моё». Лишь бы руки были заняты, лишь бы не думать, как мне его не хватает.

По выходным моталась к родителям — брала с собой Даньку, чтобы Вадим и Саша могли побыть вдвоём. Иногда ловила себя на мысли, что завидую их тихому вечеру вдвоём. Хотелось такого же — только с ним.

И вот в один из дней он позвонил только утром.

А потом — тишина.

Уже вечер. А он молчит.

Набираю — гудки идут, но он не берёт.

Он же был дома, с родителями. Всё было хорошо. Ничего же не могло произойти за один день…

Но мысли начали метаться, как птицы в клетке: А если отцу стало хуже? А если что-то случилось? А если он устал и просто не хочет говорить? А если…А если…А если…

Сердце колотилось где-то в горле. И я опять не знаю кому звонить...

А через пару минут — звонок в дверь.

Я никого не ждала.

Подхожу к глазку — и замираю.

Охапка пионов. Мои любимые. Пышные, розовые, с запахом весны и чего-то обещающего.

Открываю.

Букет опускается — и за ним он.

Немного уставший, но с таким взглядом, будто только что вернулся с войны — и победил.

— Миш…

Дальше — вихрь. Торнадо.

Он подхватывает меня, будто я ничего не вешу, вносит в квартиру — цветы падают на пол, лепестки рассыпаются по кафелю, как конфетти.

Целует — не нежно. Требовательно. С напором. Так, что я начинаю задыхаться, цепляюсь за его плечи, будто боюсь, что он исчезнет, если отпущу.

— Соскучился, Сонь… Не могу… — шепчет между поцелуями, голос дрожит. — Тормозни меня, если что…

Ага, щас, — думаю я, — я сама уже готова наброситься.

Стягиваю с него куртку, потом пуловер — прямо в коридоре. Вещи летят на пол. Он даже не успел разуться.

Туда же отправляется моя футболка.

Когда его кожа касается моей — будто слышу вздох облегчения. Его. Моего. Мира.

Ему нужно было почувствовать меня. Не голос по телефону. Не смс. А тепло. Пульс. Живую.

Пячюсь назад, веду его в спальню.

Сама уже пытаюсь справиться с его ремнём — но тот, как назло, не поддаётся. Пальцы дрожат, путаются в пряжке.

— Сонечка, я сам, малыш… — мягко говорит он, берёт мои руки в свои, целует кончики пальцев — и одним движением расстёгивает.

А у меня аж руки трясутся от нетерпения.

Глажу по груди — мышцы под пальцами напрягаются, будто отвечают на прикосновение. Замечаю, что он немного «сдулся» — не ходил в зал, видно. Но мне так нравится даже больше. Это не идеал из журнала. Это он. Уставший, настоящий, мой.

Сама стягиваю шорты и спортивный топ.

Он подхватывает меня под попу, я цепляюсь ногами за его талию.

Зарываюсь пальцами в бороду — отросла, но всё равно знакомая, родная.

Прижимаюсь грудью — соски моментально напрягаются, становятся почти болезненно чувствительными.

Между ног — пульсация. Жар. Боже, мы же толком раздеться не успели… а я уже вся горю.

— Миш…

— Соскучилась? — шепчет он, одной рукой придерживая меня, другой — медленно, мучительно медленно — опуская трусики.

Я чувствую его возбуждение сквозь ткань. Твёрдое, нетерпеливое.

— Очень, Миш… Очень…

Он опускается со мной на кровать.

Начинает целовать грудь — сначала одну, потом другую. Горячие губы, язык, лёгкий укус…

Рука скользит под резинку, пальцы находят то, что уже давно мокро, дрожит, ждёт.

А там — пожар и потоп одновременно.

Но я хочу не его пальцы.

Соскальзываю, уворачиваюсь от ласк.

— Сонь? — недоумённо смотрит он.

— Миш… — голос срывается, — по-другому хочу. По-настоящему. Пожалуйста…

Он замирает на секунду.

Потом смотрит в глаза — и в его взгляде столько понимания, тепла и обещания, что я готова плакать.

Он заваливает меня на спину — мягко, но уверенно, как будто боится, что я исчезну, если отпустит хоть на миг.

Бельё исчезает в один рывок — трусики, его боксеры, всё летит куда-то в угол, неважно куда. Главное — кожа к коже.

Он нависает надо мной, опираясь на локти, и смотрит.

Так смотрит… что я чувствую: в этом взгляде нет похоти. Есть любовь. Обожание. Жажда — не тела, а меня. Всей. С тревогами, смехом, страхами и этой дурацкой привычкой закусывать губу.

Когда он входит — боли нет.

Есть только чувство распирания, наполненности, будто моё тело наконец-то вспомнило, для чего создано.

— Сонь, расслабляйся, маленькая… давай, — шепчет он, голос хриплый, но нежный.

Замирает. Совершенно.

Ждёт. Ловит каждую микрореакцию — дрожь в бедре, затаённое дыхание, как пальцы сжимаются на его плечах.

И начинает двигаться — только тогда, когда видит: всё хорошо.

И это уже не тот первый раз — робкий, осторожный, полный страха за меня.

Теперь всё иначе. Глубже. Честнее.

Он то замедляется — целует меня в губы, в шею, в самую ямочку под ключицей, будто хочет впитать мой вкус.

То вдруг ускоряется — резко, мощно, и я цепляюсь за него, как за якорь в бурном море, потому что он буквально таранит меня — не больно, а так, что внутри всё сжимается от наслаждения.

В какой-то момент из горла вырываются стоны — те самые, что я раньше слышала только в фильмах и стеснялась даже представить, что они могут быть моими. Они льются сами, без стыда, без контроля.

Он подхватывает меня под колено, приподнимает, раскрывает сильнее.

— Вот так… Держись, Сонь.

Всё смешалось: его тяжёлое дыхание у моего уха, мои стоны, скользящие звуки кожи о кожу, тихий скрип кровати — и внутри, глубоко, нарастает напряжение. Оно катится, как волна перед прибоем, собирается, пульсирует, требует выхода.

Он проскальзывает рукой между нами — и начинает ласкать меня пальцами. Точно. Уверенно. Зная, что именно сейчас мне нужно.

— Давай, Сонь… — шепчет, голос дрожит от сдерживаемого желания. — Хочу с тобой. Вместе. Кончай, любимая.

И я больше не сопротивляюсь.

Отпускаю всё — страх, мысли, прошлое.

Просто чувствую.

Потому что в этот момент я не девочка, которой больно.

Я — женщина, которую любят.

По-настоящему.

До самого конца.

Пара точных движений — и я вся сжимаюсь, будто внутри меня что-то рвётся на части, чтобы собраться заново.

Разряд проходит по телу волной: от пальцев ног до кончиков волос — всё дрожит, горит, отдаётся эхом в груди.

А потом… просто обмякаю. Как будто вынули все кости, оставив только тепло, пульс и его имя на губах.

Миша нависает надо мной — не выходит, не спешит. Дышит тяжело, щекой прижат к моей, сердце колотится так, что я чувствую его через кожу.

Потом толкается ещё пару раз — медленно, почти лениво, будто продлевает момент, пока мы ещё едины.

И только тогда заваливается набок, увлекая меня за собой, прижимая к себе так, что я оказываюсь полулёжа на нём, уткнувшись лицом в его шею.

— Сонь… — шепчет он, голос хриплый, но мягкий.

Я не отвечаю. Не могу. Просто прижимаюсь ближе — и чувствую, как его пальцы начинают медленно гладить меня по спине, от плеч до поясницы, снова и снова.

В комнате тихо. Только наше дыхание.

Нужно немного времени прийти в себя.