32. 23 февраля

София

После его возвращения дни полетели — как будто кто-то нажал «ускорить воспроизведение».

Работа, дом, работа.

Но теперь всё заиграло новыми красками: даже серый февральский снег за окном казался мягче, а пробки — не адом, а просто местом, где я думаю о том, как он сегодня обнимет меня при встрече.

Нам было так хорошо вместе, что иногда я ловила себя на мысли: «А вдруг это сон? А вдруг проснусь — и снова буду одна с чашкой остывшего кофе и пустым стулом напротив?»

Но нет. Он был рядом. Настоящий. С горячими ладонями, шутками и привычкой целовать меня в нос.

Он предложил переехать к нему. Там места побольше.

Но я пока не готова. Не потому что не хочу — а потому что моя квартира… она стал нашей и мне не хочется ничего менять.

Так и живём — в моей уютной коробочке, где кухня — одновременно столовая, гостиная и место для импровизированных танцев. Иногда, когда музыка играет особенно томно, он подходит сзади, обнимает, и мы просто медленно покачиваемся — без слов, без цели, просто вместе.

— Ты вьёшь из меня верёвки, — часто говорит он, глядя на меня с усмешкой, когда я добиваюсь своего.

А я что? Я просто настаиваю на своём.

Не так, как Саша — мягкостью, женственностью, той самой лёгкостью, которой я так восхищаюсь и к которой стремлюсь. Но он всё равно не может мне отказать. Особенно когда я смотрю на него вот так — снизу вверх, с лёгкой улыбкой и безмолвной просьбой в глазах. Он вздыхает, качает головой… и сдаётся.

Однажды за ужином — да, опять азу (он теперь называет его «нашим блюдом», и я уже не спорю) — он вдруг положил вилку и спросил:

— Сонь, когда ты меня познакомишь с семьёй? А то мы уже живём вместе, а ты меня всё прячешь, как запрещёнку какую-то.

Я замерла с вилкой в руке.

— Не боишься?

— Нет. Чего мне бояться?

— Ну… не знаю. Может, они тебя не примут? Папа строгий. Вадим — вообще... А мама… она всё видит. Даже то, чего нет.

Он фыркнул, будто я только что сказала, что Земля плоская и держится на черепахе.

— Опять фантазируешь, Сонь? Ты же меня уже «гармональным взрывом» пугала. А я уже два раза его пережил — и ничего необычного не заметил. Вообще.

Я покраснела.

— Миш, это потому что у меня не было тебя… А теперь есть. Гормоны угомонились. Сами.

Он усмехнулся, но глаза стали тёплыми — почти как у кота, который только что получил свою порцию внимания.

— Когда поедем? Или можем их к нам пригласить? В ресторан свозим, досуг организуем? Мм?

Я задумалась. Потом улыбнулась:

— Ну… хочешь — на 23 февраля поедем.

— А как же мой подарок? — тут же насторожился он.

После того как он узнал, что я занималась танцами, попросил станцевать для него. Я пообещала ему танец с раздеванием и продолжением. Не стриптиз — нет, это танцуют в стрип-клубах, а я — именно танец.

Ждёт...

Я закусила губу.

— Утром дома подарю. Вечером придётся воздержаться. Ну или… потихонечку пошалим.

— Сонь, тебе самой не смешно? Потихонечку… — Он покачал головой, но в голосе — веселье. — Весь дом перебудим. Мы же тихонько не умеем...

— У нас баня есть, — парировала я. — Вадим с Сашей точно там шалили… Больше негде...

— Баня — это хорошо, — согласился он, уже с хищной улыбкой. — Отшлёпаю тебя веником.

— За что?!

— Просто так. Для профилактики.

Я бросила в него кусочек хлеба. Он поймал его в воздухе и, не отводя взгляда, положил себе в рот.

— Так… — сказал он, жуя. — Значит, 23 февраля. Подарок утром. Пошалить в бане. И никаких отговорок.

— Ладно, — вздохнула я, но внутри уже ощущала предвкушение — сладкое, тёплое, как первый луч весеннего солнца.

Сказано — сделано.

Мы заранее накупили подарков для всех, не больших, но милых. А ещё он настоял на всяких вкусняшках: вяленое мясо, копчёный лосось, разные виды сыров и колбас, марципановые конфеты в золотой обёртке… Я смеялась, пока мы укладывали всё это в багажник, но внутри было тепло.

Утром Миша получил свой подарок. Я подарила ему то, что не купишь ни в одном магазине.

Он ещё лежал, прикрыв глаза, когда я встала с кровати, сбегала в ванную, привела себя в порядок. Когда вернулась он уже не спал. Я прошла к центру комнаты, включила музыку — тихую, бархатную, с глубоким ритмом, как пульс. Потом повернулась к нему и улыбнулась. Только глазами.

— Не двигайся, — прошептала. — Просто смотри.

И начала.

Сначала — медленно. Почти невесомо. Руки скользили по телу, будто перебирая струны. Пояс халата соскользнул сам, без усилий. Миша замер. Его дыхание стало глубже, тяжелее. Он сидел на кровати, опершись ладонями о матрас, будто боялся упасть — или сорваться.

Я двигалась ближе. Каждое движение — вызов и приглашение. Ткань сползла с плеч, обнажая кожу, которую он так любит целовать. Его взгляд жёг — горячий, голодный, но сдержанный. Я видела, как он сглатывает. Как сжимаются мышцы на его шее. Как пальцы впиваются в простыню, чтобы не двинуться.

— Боже… — выдохнул он, почти беззвучно.

Я подошла совсем близко, но не позволяя прикоснуться. Провела ладонью по шее, по ключице — и в этот момент он дрогнул.

— Сонь… — голос дрогнул, хриплый, молящий. — Ты меня убьёшь.

Я улыбнулась, но не остановилась. Последняя ткань упала на пол. Его глаза расширились. Он смотрел так, будто впервые видел меня. Так, будто забыл, как дышать.

И тогда — совсем чуть-чуть не досмотрев до конца, не выдержав — он рванул меня к себе. Не грубо, но решительно. Я даже пискнуть не успела — уже лежала на спине, а он навис надо мной, дрожа всем телом, будто сдерживал ураган внутри.

А потом — больше слов не было. Только дыхание, смешанное с поцелуями, только руки, которые знают меня лучше, чем я сама, только тепло, которое разливалось по телу, как раскалённый мёд.

Когда всё утихло, он не отпустил меня. Наоборот — притянул ближе, обвил руками, прижался щекой к моей макушке и вздохнул — глубоко, с облегчением. Почти мурлыкнул, как наш Мандарин, когда доволен жизнью.

В голове вновь мелькнула мысль: нам нужно завести кота. Не просто «хочу» — а именно нам. Чтобы в доме стало ещё теплее, ещё живее. Чтобы кто-то встречал нас у двери, терся о ноги, требуя внимания. Котёнка — из приюта или с Авито. Главное, чтобы глаза были добрые.

— Ты меня балуешь, Сонь, — прошептал он, голос всё ещё хриплый, но мягкий, как бархат.

Я спрятала лицо у него в груди, чувствуя, как под моей щекой бьётся его сердце — быстро, но ровно. Моё откликалось в такт.

— А ты заслужил, — ответила я тихо, почти про себя.

По дороге к родителям Миша старался выглядеть спокойным. Даже слишком. Но я знала его взгляды, жесты, дыхание. Он иногда вздыхал чуть громче обычного, пальцы сжимали руль так, что костяшки белели, а потом вдруг поворачивался ко мне и брал мою руку в свою — осторожно, будто боясь раздавить. Целовал каждый пальчик, один за другим, и шептал:

— Всё будет хорошо.

Я кивала, но внутри всё дрожало. Не от страха — скорее от надежды. От желания, чтобы они его приняли. Чтобы увидели то же, что вижу я: доброту под этой внешней сдержанностью, силу, которая не давит, а поддерживает, любовь, которая обволакивает все вокруг.

Дома нас не ждали — я специально не предупредила, хотела сделать сюрприз. Но, там были все. Мама с папой, Вадим с Сашей и Данька, который уже успел разбросать по гостиной половину своих машинок.

Когда мы вошли, с пакетами и улыбками, в доме на секунду повисла тишина — а потом хлынул поток объятий, возгласов и радостного гомона. Мама сразу заметила, как Миша помог мне с одеждой, как помог разуться, как улыбнулся Даньке, когда тот тут же потащил его смотреть «супер-крутую железную дорогу». Её глаза блестели, уголки губ приподнялись — она всё видела. И ей всё нравилось.

Папа, как всегда, пошёл напрямую. Подошёл к Мише, положил руку ему на плечо и спросил, глядя прямо в глаза:

— У вас всё серьёзно?

Миша не отвёл взгляд.

— Очень.

Папа кивнул, коротко, но твёрдо:

— Имей в виду, мы дочь в обиду не дадим. Если обидишь — будешь отвечать.

В этот момент Вадим мельком взглянул на Мишу — и в его взгляде было столько немого предупреждения, столько бдительной защиты, что мне стало немного не по себе. Я знала: он не просто брат. Он — опора. И если что-то пойдёт не так, он первым встанет между мной и болью.

Про то, что мы уже живём вместе, я пока умолчала. Не из страха — просто не время. Пусть всё идёт своим чередом.

Данька вёл себя так, будто Миша был частью нашей жизни всегда. Таскал его за рукав, показывал каждую новую деталь в своём мире, с гордостью демонстрировал, как умеет собирать пазл из ста элементов. И каким командам уже научил Лёву. А потом они отжимались на кулаках — кто больше. Миша, конечно, проиграл. А Вадим… Вадим смотрел на это и чуть отводил глаза. Я ловила в его взгляде лёгкую тень — не злости, нет. Скорее… ревности. Той самой тихой, почти незаметной, которую стыдно признавать даже себе.

А ещё Мишу облюбовал Мандарин. Наш пушистый рыжий деспот, обычно равнодушный ко всем, кроме меня и Даньки, теперь вился вокруг Миши, терся о его ноги, требовательно мяукал и, получив своё, тут же устроился, вытянувшись во весь рост, и начал мурлыкать — громко, довольно, как двигатель старинного автомобиля.

Миша гладил его, и расплывался в улыбке.

Нам точно нужен кот.

Вечером мы собрались в гостиной. На столе дымился чай в мамином любимом фарфоре, пахло душицей, чебрецом и мёдом. Вадим и Саша устроились на диване — он обнимал её одной рукой, а другой, почти невесомо, гладил совсем ещё плоский животик. Они недавно узнали, что ждут ребёнка, и в их взглядах друг на друга было столько любви, столько нежности, что у меня просто захватывало дух. Саша буквально льнула к нему, как цветок к солнцу, и я поймала себя на мысли: этого столо ждать.

Родители заняли кресла, тихо переговариваясь о чём-то своём. А мы с Мишей и Данькой устроились прямо на полу — подстелили мягкий плед, накидали подушки, словно строили уютное гнёздышко. Сначала собирали Лего — Данька командовал, Миша терпеливо подавал детали. Потом перешли к лото. Даня ведущий. Он так хохотал, а я смотрела на них и чувствовала, как внутри распускается что-то тёплое и мягкое, как первый весенний цветок.

При моих родных Миша старался не обниматься, держал небольшую, но дистанцию. А мне вдруг стало не хватать его рук. Не физически — душевно. Я подползла к нему, как кошка, устроилась под бочок, прижавшись щекой к его плечу. Он машинально обнял, прижал к себе и поцеловал в макушку — тихо, бережно.

В баню мы в тот день уже мы не пошли, но тихонечко пошалили в ванной.