37. Моя

Михаил

Когда увидел её — я чуть не закрыл дверь на замок, а ключ не выбросил в окно.

Всё. Никуда не поедем. Пусть ЗАГС подождёт. Пусть гости ждут. Пусть мир рухнет.

Потому что это… это было не просто красиво. Это было опасно.

Она стояла в лучах солнца, как будто сама природа решила подчеркнуть: «Смотри, Миша, это — твоё».

И да — это всё моё. Только моё.

Не хочу, чтобы кто-то видел её такой: нежную, как первый снег, и одновременно — сексуальную, как пламя в темноте. В этом платье она не просто невеста. Она — искушение. Испытание. Награда.

Платье, конечно, огонь. Облегающее, с невероятным корсетом, от которого у меня перехватило дыхание. Но если честно — хочется его снять. Не потому что я зверь (ладно, может, немного), а потому что под этим платьем — она. А всё остальное — просто обёртка.

Макияж сделал её чуть старше — теперь она выглядит на свои двадцать шесть, а не на ту хрупкую девчонку, которой я впервые встретил. Но в глазах — всё та же искра. Та самая, что заставила меня поверить в чудо.

Волосы уложены в мягкие локоны. Такие, что хочется провести пальцами, медленно, от затылка до кончиков… и шепнуть: «Ты моя. Люблю. Хочу. Не отпущу».

Но невеста настаивает, нужно ехать...

У нас не классическая свадьба. Никаких карет, фаты или трёхчасовых речей.

Едем в ЗАГС на моей машине, которая сегодня чище, чем в день из автосалона.

После — фотосессия на природе. Для нас — отдельная, интимная. Для гостей — своя, весёлая. Соня специально договорилась с несколькими фотографами: «Пусть у всех будет память. Все будут красивые, нарядные — почему бы не запечатлить?»

А потом — ресторан. Ужин, танцы, торт, фейерверк… и она — моя. На всю ночь.

До ЗАГСа я, честно говоря, ничего не помню.

Не помню, как заводил машину. Не помню, как выезжал со двора. Помню только её профиль — взгляд в окно, лёгкое покачивание под музыку, которую мы даже не включали. Она просто напевала себе под нос что-то своё, родное.

А я слушал, как бьётся моё сердце — в такт её голосу, в такт её дыханию, в такт будущему, которое мы строим вместе.

А потом — ЗАГС. Колонны. Ступени. И они. Все.

Её родители — такие светлые, добрые. Я знаю, они гордятся ею. И, кажется, уже приняли меня — не как «её выбор», а как своего.

Вадим — рядом с Сашей, которая, хоть и на восьмом месяце, выглядит как королева. Говорят, до родов ещё месяц, но я бы на её месте не рисковал — живот уже внушительный. Данька — в модном костюмчике, с букетом в руках, серьёзный, как маленький джентльмен. Серёга с женой и двумя детьми — и да, их отношения с Соней правда похожи на семейные, типа ещё один брат. Раньше я ревновал… Теперь просто рад, что он у нас есть.

Алинка с Максом — она уже успела мне шепнуть: «Если что — я всё контролирую, не парься». Я ей верю. Она — огонь, но с головой на плечах.

Никита с Лизой, Димка с Настей — у них, слава богу, всё срослось. И мои.

Мама с папой — глаза полные слёз. Дядька — один, как всегда, но сегодня он не хмурился. Он улыбался. И посматривал… на Анну Геннадьевну.

Она сегодня — не администратор моего ресторана. Не «правая рука». Не «идеальная помощница». Сегодня она — желанная гостья. Женщина. Красивая. Элегантная. И, кажется, уже не совсем одинокая.

Церемония? Ерунда.

Я ничего не видел и не слышал ни слова регистраторши (говорят, она была в красном). Не видел её лица. Видел только Соню.

Как она дрожала, когда произносила «да». Как сжала мои пальцы, будто боялась, что я исчезну. Как отвечала на поцелуй — с таким огнём внутри, что я чуть не забыл, где мы.

«Жена», — подумал я. «Моя жена».

И впервые за всю жизнь слово «моя» не прозвучало как собственничество. Оно прозвучало как обещание: «Я буду беречь тебя. Каждый день. До последнего вздоха».

Фотосессия — загород, конная ферма. Алинка, как всегда, молодец: организовала всё до мелочей. Фуршет, реквизит, даже костюмы — кто хотел, мог переодеться в винтаж или ковбоя. Оценили все, даже старшее поколение.

Соня — как всегда — руководила процессом. Обсуждала ракурсы с фотографом, предлагала идеи, просила:

— Ещё один кадр, но чтобы лошади были в профиль. И чтобы свет был мягкий.

А я? Я просто ходил рядом, улыбался как дурак и делал всё, что она скажет.

— Миш, подойди ближе, обними меня за талию.

— Есть.

— Теперь посмотри не в камеру, а на меня.

— Уже смотрю. Всю жизнь смотрю.

Она покраснела. Фотограф засмеялся.

— Ребята, вы вообще понимаете, что вы — идеальные клиенты? Вы не позируете. Вы живёте.

В ресторан приехали голодные, слегка растрёпанные, но счастливые.

Алинка — чудо. Она и ведущая, и тамада, и диджей, и координатор. Как она всё успевает — загадка.

Иногда я на неё злился, когда она заваливала Соню работой. Но сегодня я готов был назвать её святой.

Уютно. Тепло. Без пафоса. Только близкие, только те, кто знает нас настоящих.

Первый танец — мы тренировались месяц, сначала с хореографом, потом уже одни. Я ни разу не споткнулся. Ни разу не наступил ей на платье. Горжусь собой.

Потом — торт. Огромный, невероятно красивый, с цветами и ягодами.

Фейерверк — как в кино. Золотые искры, взрывы, огненные цветы в ночном небе.

И вот — момент.

Соня передаёт букет Насте — та аж покраснела, хотя с Димкой всё уже очень серьёзно. А потом Алинка, хитро улыбаясь, подаёт Соне второй букет.

— Дублёр, — шепчет. — Для тех, кто верит в шанс.

И Соня протягивает его… Анне Геннадьевне.

Та сначала отнекивается, но потом берёт — с достоинством, с лёгкой улыбкой. А дядька тут же подходит, предлагает руку и говорит что-то, от чего она смеётся — искренне, по-молодому.

«Ну что ж, — думаю. — Может, у всех сегодня праздник».

Мы стоим на улице, смотрим на последние вспышки фейерверка. Она прижата ко мне, голова на плече.

— Сонь, — спрашиваю тихо, — тебе сегодня всё понравилось?

Она поворачивается, смотрит в глаза — и в них столько любви, что я готов снова забыть, как дышать.

— Миш, это лучший день в моей жизни. Правда. Ты самый лучший. Люблю тебя. Очень.

Я прижимаю её ближе, целую в висок.

— Мм. Это хорошо… — бормочу, уже думая о том, как быстро мы сможем уйти. — А домой когда? Можем же уже сбежать?

Она смеётся — тихо, счастливо.

— Миш, а как же гости?

— Алинка с Анной разрулят, если что. Пусть танцуют и веселяться хоть до утра…

— А я, — шепчу я, проводя пальцем по её позвоночнику, — свою жену хочу. Очень.

И мы сбегаем.

Алинка кивает нам с танцпола — мол, «я всё вижу, идите уже». Просто — уходим.

В машине я быстро пишу в общий чат:

«Не ищите. Не звоните. Продолжайте веселиться. Мы — в безопасности. И очень заняты.»

Соня рядом хихикает, пряча лицо в ладони.

— Миш, это же грубо!

— Нет, — возражаю, заводя двигатель. — Это стратегически верно. У нас всего одна брачная ночь. И нужно потратить её с умом.

Она смотрит на меня — с улыбкой, с блеском в глазах, с лёгким румянцем на щеках.

Мы едем домой.

Не в отель. Не в номер с шампанским и лепестками роз на кровати. Нет. Мы едем туда, где нам хорошо вдвоем.

Там — не идеально. Там — настояще.

И именно там, среди повседневного хаоса, среди следов жизни, которую мы строим вместе, я хочу провести первую ночь со своей женой.

Заношу её на руках.

Закрываю дверь — и мы наконец-то остаёмся одни.

Впервые — как муж и жена.

Она стоит в прихожей. Волосы растрепались, макияж слегка потек — от поцелуев, от танцев, от усталости. Но она прекрасна.

— Устала? — спрашиваю, обнимая.

— Нет, — говорит она, но голос дрожит. — Просто… немного переживаю. Теперь всё серьёзно.

Я улыбаюсь. Подхожу ближе. Беру её лицо в ладони.

— Мы всё те же, Сонь. Просто теперь у нас есть бумажка, подтверждающая, что ты моя — и я твой.

Она смеётся — тихо, с облегчением.

— Ладно. Тогда… в душ?

— После тебя.

Она исчезает за дверью. Я слышу, как льётся вода, как она напевает тот же мотив, что и утром. И вдруг понимаю: я счастлив. Не «доволен», не «удовлетворён». А именно счастлив — до мурашек, до боли в груди.

Раздеваюсь.

Лаки выпрашивает еду.

Ставлю ему миску. Но он не бросается к еде — сначала обходит вокруг, трётся боком о мои ноги, потом поднимает морду и смотрит так, будто спрашивает: «Ты сегодня как, кожанный?»

Я опускаюсь на корточки.

— Ну что, счастливчик, — говорю, — как твои дела?

Он отвечает мурлыканьем — низким, грудным, таким, что, кажется, вибрирует не только в нём, но и во мне.

Потом забирается ко мне на колени. Устраивается, как король, вытягивает лапы, тычется носом мне в руку. Требует внимания. И я даю. Пять минут. Это наш ритуал.

Соня говорит, что он любвиобильный до невозможного. Но я думаю — он просто понимает, что иногда человеку нужно не слово, не совет, а просто… тепло. Мягкое, живое, настоящее.

Когда я встаю, Лаки не обижается. Он лишь провожает меня взглядом и идёт есть.

Когда она выходит — в моей футболке (она давно прописалась в её гардеробе), босиком, с мокрыми волосами — я почти теряю дар речи.

— Ты… в моей одежде?

— В твоей футболке. И да, — она подмигивает, — теперь всё твоё — моё.

— Твоё, — отвечаю, подходя ближе. — Даже сердце. Особенно сердце.

Она кладёт ладонь мне на грудь.

— Оно бьётся слишком быстро.

— Это ты виновата.

Целую. Медленно. Глубоко. Без спешки. Без требований.

Потом я беру её на руки — не для эффекта, а потому что хочу чувствовать каждую секунду: как она дышит, как смеётся, как цепляется за мои плечи.

В спальне — темно.

Я не тороплюсь. Целую её плечи, шею, ключицы.

— Ты дрожишь, — замечаю.

— Не только ты сегодня был перевозбуждён, — признаётся она.

Дальше остаются только прикосновения. Только дыхание. Только мы.

Когда всё заканчивается — мы нежимся в обьятиях друг друга. Она прижимается лицом к моей груди, я провожу рукой по её спине.

— Ну что, жена? — шепчу.

— Мм… — она зевает. — Теперь точно моя?

— Твоя. Навеки.

Она улыбается, засыпая.

Я лежу и смотрю на неё.

На свою любимую девочку — ту, что просит купит киндер в магазине.

На свою малышку — хрупкую, упрямую, с глазами, полными огня.

На свою жену — настоящую, родную, единственную.

И думаю: удачно ты тогда, Миха, объехал пробку.

Если бы не свернул… Может, всё пошло бы иначе.

Но нет.

В клубе я бы тоже её заметил. Её не возможно не увидеть, даже в толпе.

Это судьба. По-другому не назовёшь.

И я ей — этой самой судьбе — так благодарен.

За то, что привела её ко мне.

За то, что не позволила мне пройти мимо.

За то, что дала мне шанс быть не просто мужчиной рядом — а её мужчиной. Её мужем.

Она шевелится во сне, прижимается ближе.

Я целую её в макушку — тихо, бережно.

— Спи, любимая, — шепчу. — Я здесь. Навсегда.