Глава 18

Утром встаю и, не завтракая, еду к озеру. Гордей должен сегодня бежать, не знаю, почему я уверена в этом. И не ошибаюсь. Как только вижу его на дорожке, чувствую, как сердце сжимается. Закусив губу, бегу в его сторону.

– Гордей, давай поговорим, – говорю сходу, он, вздрогнув от неожиданности, бросает на меня взгляд и отворачивается.

– Не о чем говорить, Яна, – бросает коротко.

– Нет, есть, – хватаю его за руку, но он вырывает ее и молча прибавляет скорость.

Бегать за ним – попытка бесплодная, это я уже знаю по опыту, хотя немного и пытаюсь. Наконец, остановившись, некоторое время наблюдаю удаляющуюся фигуру. Так просто он от меня не избавится. Подожду, пока вернется. Только Тихомиров оказывается хитрее, сворачивает где-то в пути, и больше не появляется. Ехать к его дому? Вздохнув, усаживаюсь на траву возле дорожки. Надо дать ему время остыть, только проблема в том, что у меня этого времени просто нет. И все же решаю вернуться сюда завтра, если разговора не выйдет, тогда будем думать, что делать дальше.

Дома, приняв душ, падаю на кровать и весь день с нее почти не встаю.

– Дочь, с тобой все в порядке? – с опаской спрашивает мама, присаживаясь на стул у дивана. – Ты сегодня даже не ела еще.

– Мне не хочется, – прикрываю глаза, – я посплю.

Грубовато, конечно, но я не готова сейчас обсуждать с мамой свои проблемы. Мне хочется побыть одной, дождаться, когда кончится этот дурацкий день, наступит завтра и я увижусь с Гордеем. И на этот раз не дам ему сбежать. Не знаю как, но не дам. Кстати, у меня это вышло, хотя и не совсем обычным способом.

Утром, глотнув кофе и с трудом запихав в себя половину йогурта, снова еду к озеру. Жду Тихомирова, устроившись на скамейке на набережной. Когда он спускается по ступенькам и начинает не спеша бежать по дорожке, вскакиваю, чуть торможусь, потому что голова кружится. Выдохнув, быстро догоняю его, сердце колотится удивительно быстро. Странно, я вроде бы не особенно разогналась.

– Гордей, – цепляюсь за его руку со всей силы, чтобы он не выдернул ее. Тихомиров пытается, потерпев неудачу, останавливается.

– Ну и прилипчивая ты, Белогородцева. Ну что тебе еще от меня надо? – он хмурится, разглядывая мое лицо.

– Я прошу один разговор.

– А я тебе сказал, что нам не о чем говорить. Скоро там твой отпуск кончится? Когда ты уже свалишь и перестанешь мне на нервы действовать?

– Я... – открываю рот и не знаю, что сказать.

Впервые со мной такой ступор. Воспользовавшись паузой, Гордей начинает бежать, а я душу невесть откуда взявшиеся слезы. Чего это я так расклеилась? Следую за ним, но голова начинает отчаянно кружиться, в груди тяжелеет, а перед глазами плывут темные пятна. По телу бежит предательская дрожь, а следом наступает отключка.

Резко открываю глаза и сразу вижу взволнованное лицо Тихомирова. Моя голова покоится у него на коленях, мы в тени деревьев рядом с дорожкой.

– Я что, в обморок грохнулась? – спрашиваю удивленно.

– Да, – хмуро кивает Гордей. – И, скажу честно, выглядишь не очень. Бледная, как поганка.

– Прелесть какая, – пытаюсь сесть, Тихомиров меня поддерживает.

– Ты когда ела в последний раз? – задает вопрос.

Напрягаю память. Действительно, когда? Вчера так и не ела толком, переживала, до этого на вечере в ресторане тоже не задалось...

– Наверное, позавчера, – говорю ему, он только головой качает.

– У тебя мозги есть, Белогородцева?

– Нет, откуда, – буркаю в ответ, начиная вставать. Тихомиров не протестует, поддерживает меня.

– Ну как? – задает вопрос, не сводя взгляда.

– Жить буду и даже до Питера доберусь, не переживай, твои нервы останутся в целости.

Гордей смотрит тяжелым взглядом, но говорит о другом:

– Пошли в кафе, тебе поесть надо.

Я не возражаю. Потому что так он, по крайней мере, от меня не сбежит. Может, нам все-таки удастся поговорить и разрешить эту дебильную ситуацию?

Передо мной выставляют овсяную кашу, блинчики со сметаной и большую чашку какао.

– Если я все это съем, – говорю Гордею, – то умру от разрыва желудка.

– Ты справишься.

Начинаю медленно есть кашу под пристальным мужским взглядом.

– Это правда, что ты был в меня влюблен в школе? – спрашиваю его, Гордей на мгновенье замирает. Потом усмехается.

– Кто тебе такое сказал?

– Алфимова.

– Я ей этого не говорил.

– Она сказала, это все знали. Может, провести соцопрос бывших одноклассников? – не удерживаюсь все же. Гордей снова хмурится. Стучит пальцами по столу, разглядывая меня исподлобья. Резко прекратив, откидывается на спинку стула и говорит:

– Тебе мое признание для галочки в анкете достижений нужно? Пожалуйста. Да, я был в тебя влюблен.

Он бросает эти слова грубо, равнодушно, и вообще, полное ощущение, что тяготится нашим разговором и хочет быстрее сбежать. Хоть снова в обморок падай, честное слово.

– Прости, Гордей, – говорю тихо. Он усмехается.

– Ян, забей. Не придавай такого значения, серьезно, – я поднимаю на него удивленный взгляд, сердце екает. – Ну да, мне было неприятно в школе и неприятно сейчас. Но не надо раздувать трагедии. Это просто задетое самолюбие. Обещаю, что не буду кидать дротики в твое изображение и резать вены. И даже на других бабах отыгрываться не стану.

Сижу как идиотка, открыв рот, и хлопаю глазами, глядя на его равнодушное лицо. Вот так? Вот так просто все? Неужели я ошиблась, неужели права была Ленка, когда говорила, что все это для Гордея ничего не значит?

– Ну что ты такое лицо сделала? – усмехается он. – Не знаю, что ты там напридумывала себе, но ничего такого нет. Мы просто почти замутили, но в итоге не срослось. Ты уедешь в Питер, я останусь здесь – и все быстро забудется.

Он замолкает. Сглотнув, я спрашиваю, преодолевая растерянность:

– Ты это все серьезно сейчас?

– Да, – пожимает он плечами, – поглядывая на время. – Слушай, мне ехать надо, побегать уже не успеваю. Ты сама доберешься? Если будешь плохо себя чувствовать, лучше такси возьми. Договорились?

Молча киваю, глядя, как он кладет на стол деньги и встает.

– Ну пока, – кидает мне и уходит, не оборачиваясь. Я пялюсь ему вслед абсолютно обескураженная.