Глава 17.

Когда-то давно дед объяснял Денису теорию относительности. К большому удивлению Цесаркина, их оказалось две. Специальная и общая. И как запомнилось Денису, Иван Алексеевич пустился в подробный рассказ. Но из полутора часов дедовых объяснений Цесаркин вынес лишь два постулата: скорость света везде одинаковая, и для разных предметов и обстоятельств время может замедляться или идти быстрее. Вот и сейчас, лежа вместе с Ниной на мятых простынях в огромном номере люкс отеля «Лазурного», он наконец понял всю правоту Альберта Эйнштейна. Два часа, проведенные в любовной схватке с любимой женщиной и два часа, потраченные на ведение дел Рогинского, – это совершенно разные отрезки времени. Сиди он сейчас в переговорной АнтАнта, минуты слагались бы в часы значительно дольше, чем сейчас, когда на его груди дремала Нина, разомлевшая и слегка уставшая.

Денис покосился в окно, являвшее взору красоту Лазурного озера, белесую полоску песчаного пляжа с ярко-желтыми зонтиками и видневшуюся на пригорке рощицу. Святое место!

Нина легко провела ладонью по его груди, потом животу. А когда шаловливые пальчики побежали ниже, Денис, шутливо рыча, перевернул ее на спину и поцеловал нежно и медленно, словно старался распробовать на вкус.

Нависнув над Ниной, он попытался губами обхватить большой розовый сосок, нахально поднявшийся над полушарием. Нинуля, томная ото сна, принялась извиваться в его объятиях, легко и приятно царапая коготками спину. Денис вгляделся в ее расслабленное лицо и залюбовался.

– Какая же ты красивая, – прошептал он, а Нина, улыбаясь счастливо, провела коготками по спине, а потом по ягодицам.

– Давай же, – хрипло прошептала она. – Скорее!

– Все, как ты хочешь, дорогая, – пробормотал он и, сгорая от желания, погрузился в теплую негу.

И двигаясь с любимой в едином сумасшедшем ритме, Денис почувствовал, что ему окончательно сносит башню.

– Я люблю тебя, Нинка! – прошептал он, задыхаясь от счастья.

Она молча прижалась к нему, а потом тихо прошептала на ухо:

– Я тоже, но мне страшно ... Очень.

– Почему? – рыкнул он, намереваясь тут же победить всех ее врагов. Призрачных и настоящих.

– Боюсь, что все закончится так же внезапно, как и началось.

– Не надейся, – хмыкнул он, напирая на нее всем телом. – Ты моя на веки вечные, а я всецело принадлежу тебе.

– Мне нравится такой подход, – проворковала Нина и собралась еще что-то добавить, как затрезвонил ее сотовый. Закукарекал дурниной.

– Это Рогинская, – поморщилась она. – Нет желания слушать ее вопли…

– Никак не пойму, почему она так поступила? – пробормотал Денис, обнимая Нину и нежно целуя ее в висок.

– Она заметила, как Антон меня разглядывал, – пробурчала недовольно Тарантуль. – Вот и взревновала.

– А мне показалось, что она не обратила внимания, – раздраженно бросил Цесарки и добавил успокаивающе: – Бог с ними. Отвратительная семейка!

– Я с ними ладила, но, пожалуй, ты прав. И Антон, и Вера привыкли разбрасываться людьми. Ничего не помнят хорошего. Считают себя великими.

Нина потянулась к телефону, чтобы выключить звук, и посмотрела на часы.

– Половина второго, – ужаснулась она. – Матильда, наверное, уже заждалась меня!

– Сколько? – подскочил Цесаркин. – Мне через сорок минут нужно быть в арбитраже. Нина, быстро собираемся!

Они подскочили с кровати и, одевшись впопыхах, вывалились из номера, бегом скатились вниз.

– Расплатись. – Денис протянул Нине карточку. – А я пока выеду с парковки.

Дорогой Цесаркин гнал как бешеный, но около самого города остановился и тихо велел:

– Садись за руль, Нина.

– Зачем? – промямлила она. – Я боюсь.

– Крути баранку, Тарантуль, – хмыкнул Цесаркин и уже серьезно добавил: – Времени мало. Я не успею тебя отвезти на Московскую. Да и около суда очень трудно припарковаться. Ты меня подвези, а потом я домой пешком дотопаю. Мне еще Костика из СИЗО забирать, только сначала неплохо бы бабу Варю домой отвезти. Вон подарки до сих пор в багажнике болтаются.

Нина кивнула и пересела за руль.

– Страшно, – пробормотала Нина.

– Ничего, – успокоил Денис. – Такая же таратайка, как и у тебя. Руль и педали!

«Ага, – пробурчала она про себя. – Руль и педали! Вот именно! Даже поцарапать такую страшно. Ломакин ни за что не доверил бы свою «ласточку», – мысленно вздохнула она и, нажав на педаль газа, медленно тронулась.

Только дома до нее дошел коварный план Цесаркина. Пока Нина управляла Гелендвагеном, она словно забыла о своем увольнении и Вере Рогинской.

– Что-то долго вы совещались, – фыркнула крестная, невольно напоминая об утреннем инциденте. – Ромулька набаловался и заснул, – прошептала она, пытаясь понять, какие эмоции гложут крестницу.

– А меня уволили, Матильда, – хмыкнула Нина и, достав из кармана сотовый, обнаружила двадцать четыре пропущенных вызова от Веры Юрьевны и парочку от Антона.

«Да пошли вы», – мысленно ругнулась Тарантуль, решив никому не перезванивать.

– Как уволили? – всплеснула руками крестная. – За что?

– За роман с твоим родственником, – фыркнула Нина и, зайдя на кухню, потянулась к свежеиспеченным пирожкам, накрытым линялым полотенцем.

– Вкусно, – кивнула Нина. – Люблю твои пирожки с картошкой.

– Ромулька помогал, – улыбнулась Варвара Ивановна. – Вон с краю его лепки. – Она махнула рукой в сторону кособокой выпечки, лежавшей чуть поодаль. –Потом тебя угостит.

– Спасибо тебе. – Нина клюнула сухую морщинистую щеку, поправила седую прядь, выбившуюся из строгой дульки. – Давай чаю попьем, Матильдочка! – предложила она, в глубине души надеясь, что крестная не останется равнодушной к вероломному поступку Рогинской и обязательно что-нибудь присоветует.

– Ты расстроилась? – словно прочитав ее мысли, поинтересовалась крестная и сама себе ответила: – Конечно! О чем я спрашиваю!

– Да, – просипела Нина, жуя пирожок. – Очень неожиданно. Прям на пустом месте.

– Самодура твоя Рогинская, – фыркнула Варвара. – А с другой стороны, и правильно, значит, время пришло!

– Какое время? – не поняла Нина.

– Такое! – шикнула на нее крестная, наливая чай в белые с голубым узором чашки. –На себя работать не хочешь? Или найдешь нового дядю и примешься в его карманы деньги набивать?

– Какого дядю? – уставилась на нее Нина. – Я пока даже не знаю, чего хочу. И уж точно пока новую работу искать не собираюсь.

– Зато я знаю, – вынесла вердикт крестная. – Обожаю, как ты тарелки расписываешь. Думаю, от клиентов отбоя не будет.

– А что? – заинтересованно вскинулась Нина. – Начать можно с обычных тарелок из ИКЕА, а потом наладить собственное производство посуды. А еще расписные часы или керамическую плитку. Знаешь, фартук над рабочей зоной и мойкой можно было бы украсить орнаментами.

– Хорошая идея, – кивнула Варвара. – Вот и займись!

Нина кивнула с набитым ртом.

– Нужно посмотреть старые эскизы, – согласилась она и к приходу Дениса набросала маленький бизнес-план.

Цесаркин аж взвыл от восторга, увидев ее рисунки: нежные цветы и бабочки, ветки черемухи и сирени, виноград, вьющийся по периметру блюда, смешные ежики и белки.

– Ты талант, Нинуля, – восхищенно заметил он и, скрепя сердце, отправился за братом в СИЗО.

Костик, раздраженный и нервный, уже поглядывал на часы, сидя на ступеньках изолятора, а рядом в машину усаживались Ломакин с Белоусовым. Бывший Нинин муж выглядел словно лохматая нечесаная собака, загулявшая на районе. Он мрачно наблюдал, как Цесаркин паркуется неподалеку, одновременно слушая в трубке неведомого собеседника.

«Видать, беседа не из приятных», – сразу определил Денис, видя, как чернеет лицо поэта. Да и Белоусов, стоявший рядом, казался нахохлившимся и встревоженным. Цесаркин нутром почувствовал, что разговор касается его самого. Слишком пристально следил за ним Ломакин, будто зверь за добычей. Да и адвокат явно предостерегал клиента не ввязываться в новые неприятности.

Но все безтолку! Не успел Денис выйти из машины, как Нинин бывший, сунув трубку в карман замызганных штанов, оказался рядом. Попытался заломить руку, прижать к двери Гелека. Но Цесаркин давно заученным движением блокировал нападавшего. Крепко зафиксировал лохматую голову, применив удушающий захват. Поэт негодующе захрипел, не ожидая такой мгновенной реакции. От своей ауди, тяжело переваливаясь, уже бежал Белоусов, а на подмогу Денису несся старший брат.

– Это… Деня, – пробормотал адвокат, растопырив руки. – Отпусти его. Сам знаешь, человек только вышел. Весь на нервах…

– А чем я, собственно, обязан такому приему? – холодно осведомился Цесаркин, выпуская Ломакина. Тот, не ожидая столь быстрого освобождения, чуть не упал на асфальт, но в последний момент сумел удержать равновесие и отскочить в сторону.

– Я тебя, падла, порву, – проревел Михаил. – Только попробуй подойди к моей жене, костей не соберешь!

– Ты ее сам потерял, придурок, – хмыкнул Денис. – Теперь она моя. Отвянь, Томагавков. Ты променял Нину на деньги и славу. Кто ж тебе виноват!

– Да я… – снова подскочил к нему разъяренный Ломакин и попытался ударить, но Цесаркин на автомате сунул кулак под дых нападавшему и отступил в сторону.

– Не зли меня, а то потом тебе только патологоанатом сможет помочь, – предупредил он. – Перестань тянуть лапы к моей женщине. – И повернувшись к брату, велел: – Садись в машину, бро, представление окончено.

Денис запрыгнул в Гелек вслед за братом. Дал по газам.

– Я тороплюсь, – предупредил он, собираясь рассказать, что ему еще везти домой бабу Варю, но не успел. Костя глянул негодующе и, будто сплевывая каждое слово, поинтересовался:

– Это ты на бабуле подженился, малыш?

– Немного перефразирую твой вопрос, – резко бросил Цесаркин. – Я влюбился в нее и женюсь.

– Да ты с ума сошел, Денис, – проскрежетал брат, не скрывая ненависти. – Она же аферистка, проститутка и сволочь! Опутала тебя!

Цесаркин притормозил около тротуара.

– Выходи, – скомандовал он. – И никогда не смей дурно говорить о моей жене…

– Да ты чего, малыш? – ошеломленно проблеял Костик. – Это же я! Твой родной брат! А кто она? Та самая гадина, что отобрала у нас квартиру. Ты это понимаешь?

– Мне все равно, – пробурчал Денис. – Квартира ее, мы с тобой к ней отношения не имеем. А если бы и имели, думаешь, нам бы с тобой хоть что-то досталось? Что? Полтора квадратных метра? Оставь ее в покое. И если выяснится, что погромы ее имущества заказал ты, то нанимай себе другого адвоката. Я тебя из этой задницы доставать не намерен.

– Тебя опутали, малыш, – печально заметил Костик. – Я не знаю, что там она применила! Гипноз или НЛП? Но ты словно заговоренный какой-то! И ведешь себя странно, – махнул рукой на прощание старший брат и неуклюже выбрался из Гелендвагена. Нарочито громко хлопнул дверью и остановился около обочины. Потом снова открыл дверь и попросил небрежно:

– Дай стольник на такси. У меня по нулям.

Денис достал из кармана желтую купюру и протянул брату.

– Держи.

– Спасибо.

Дверца автомобиля захлопнулась, отсекая друг от друга родных людей.

«Он как не понимает!» – подумал про себя каждый. Денис вывернул на проезжую часть, а Константин долго стоял на перекрестке, пытаясь понять, во что влип младший брат.

«Все пошло не так, – огорчился про себя Цесаркин и даже стукнул по рулю от досады. Он собирался поговорить с братом чуть позже, имея на руках факты. А получилась какая-то буффонада с двумя клоунами на арене. Цесаркин и Ломакин! Томагавк против Цезаря! – мысленно объявил он голосом душки-конферансье. – Бои без правил! Главный приз – сердце Нины Тарантуль!»

Денис подрулил к дому и, позвонив бабе Варе, пробурчал, стараясь не обидеть:

– Выходите, госпожа Матильда. Карета подана!

Всю дорогу до своего дома баба Варя рассказывала, какой Ромка умный, а Нина талантливая.

– Повезло тебе, Денька, – добродушно заметила она.

Цесаркин кивнул и слово за слово напросился на чай, услужливо доставив в квартиру лежанку для кошки и пакет с платком.

Уплетая салат трехдневной свежести, Денис поинтересовался мимоходом:

– А как вы с отцом Нины познакомились?

Бабка оглядела его внимательно, словно взвешивая все за и против, и тихонько пробормотала:

– Мы же жили все вместе в квартире на Московской.

Денис аж поперхнулся. Долго кашлял, думая, что ему уже конец пришел от такой новости и злосчастной крошки, попавшей не в то горло.

Справившись с приступом, Цесаркин залпом выпил стакан компота и уставился на родственницу красными слезящимися глазами.

– Ничего не понял, Варвара Ивановна. Если можно, расскажите подробно для умственно отсталого родственника.

Бабка хмыкнула, прочищая горло. Потом решительно встала, налила себе в хрустальную рюмку на тонкой резной ножке коньяк, стоявший на столе, и, словно оправдываясь, кивнула на бутылку:

– Твоя мать подарила.

Как будто это все объясняло! Выпила залпом янтарный напиток и, закусив яблочной долькой, отчетливо заявила:

– Наша с Танькой мама, Янина Карловна, вышла замуж за Сашиного отца. Сашке тогда год исполнился, чуть постарше меня. Это такой брак был… по необходимости… без особой любви. Петр Петрович хозяйку в дом искал и мать для Сашеньки. У него первая жена от перитонита умерла. А наш отец под трактор попал. Вот и встретились два одиночества. Мать решила, что с таким-то мужем будет как за каменной стеной, а сама чуть за тюремными воротами не оказалась. Когда Петра Петровича за валюту посадили, Сашка как сирота в детский дом попал. И мы с мамой каждые выходные его навещать ходили. А после ее смерти я сама бегала. И потом по жизни чем могла помогала. Не по-человечески получилось. Квартира нам досталась, а единственный ребенок Петра Петровича в детский дом угодил. Но тут никто не виноват. Мама после смерти Тарантуля болела сильно, все по больницам лежала. И она Сашу не усыновляла. Сам Петр Петрович не захотел. Считал, что сын должен о своей матери знать и помнить. А оно, видишь, как обернулось…

Баба Варя снова налила себе коньячка в рюмку.

– Тебе не предлагаю, – поморщилась она и, утерев салфеткой слезу, одиноко катившуюся по щеке, продолжила:

– Все по закону, а не по совести получилось. И мама моя все просила, умирая, чтобы я Сашу не оставляла. Да я и без того его бы не бросила. Вот и вся история. – Баба Варя пожала плечами и, подскочив, принялась ставить тарелки в мойку.

– А дед Ваня, узнав об этом, решил вернуть хату настоящим владельцам? Я так понимаю, квартиру дали Тарантулю, а не деду Ване?

Варвара кивнула.

– Иван с Танькой через девять лет только познакомились и поженились. И опять та же ситуация. Вдовец с годовалой дочерью. Но Танька такого жениха не упустила. Мигом охомутала. И для девочки стала настоящей матерью…

– Карму отрабатывала, – хмыкнул Цесаркин, прекрасно зная, что баба Таня воспитала его мать как родную дочь.

– Можно и так сказать, – криво улыбнувшись, согласилась Варвара и, глянув на часы, велела: – Поздно уже, Денька. Поезжай домой.

Денис покорно встал и побрел в прихожую, но,когда потянулся к бабе Варе с прощальным поцелуем, она обхватила его шею руками и зашептала, словно решила поведать самый большой секрет:

– Береги Нину, Денечка! Береги!

Денис едва коснулся бабкиной щеки и ляпнул сдуру:

– Я хотел уголовное дело Петра Петровича запросить, но теперь, пожалуй, не стану людей беспокоить.

В глазах старухи колыхнулось беспокойство.

– Это их жизнь! –вскрикнула она. – Никто из ныне живущих не вправе судить то поколение. Они пережили много чего, что вам и в кошмарном сне не привидится. Вот и нечего туда лезть!

Цесаркин оторопел от такой отповеди и, спускаясь в лифте, задумался.

«Почему же Варвара так испугалась? Что там еще кроется кроме махинаций с валютой?» – сам у себя осведомился Денис и, решив во что бы то ни стало раздобыть в архиве нужный документ, позвонил отцу.