Глава 30.

Нина пыталась унять накатившую ярость. Подумать только! Просто помыслить! И осознать, откуда прилетели к ней поганые Риохи!

«Ломакин, сволочь, – ругнулась она про себя. – Флот тебе в рот!»

Но тут же горечь предательства захлестнула ее с новой силой.

«Зачем и почему ему понадобилась вовлекать меня в эту темную историю? А может, и не он вовсе? – попробовала уговорить она саму себя и тут же отвергла эту затею. – Но кто еще знает обо мне все и связан с криминалом?»

Нина заметалась по своей комнате в родительском доме, еле сдерживаясь, чтобы не закричать, да и боязнь разбудить только-только заснувшего Ромку пересилила. Где-то внизу ждал Денис, а она все никак не могла успокоиться и выйти к нему. Цесаркин считает с ее лица беспокойство и панику, а потом как опытный адвокат выпытает всю подноготную. Нина подошла к окну и воззрилась на видневшуюся высокую крышу бывшего дома.

«Спасибо, мой хороший, спас меня, – пробормотала она про себя, обращаясь к зданию, и охнула от внезапной мысли. – Все сходится, твою мать!»

«Неужели Мишка причастен?» – в который раз осведомилась она сначала у красной черепицы, тщательно уложенной на крыше Ломакинского особняка, а потом у кораблика - флюгера. И чуть не разревелась, понимая, что кругом замешан Ломакин. Именно он лучше других знает ее привычки и любовь к барахолкам, именно ему она написала название отеля в Барселоне. На всякий случай. Ну мало ли! Он же встречал ее в аэропорту вместе с Ромкой и, конечно же, точно знал номер и время рейса.

Нина, понимая, что сейчас разрыдается, быстро выскользнула из комнаты и наткнулась на широкую грудь Цесаркина.

– Ты чего, Нинуль? – изумился он. – Ромка обидел?

– Рано ему мать до слез доводить, – пробурчал тесть, выезжая на коляске из своей комнаты, и строго добавил:– Что-то случилось?

«Дураненой», – сама себе велела Нина и, тяжело вздохнув, решила выложить свои догадки любимым мужчинам. Отцу и мужу.

– Пойдем в гостиную, – вздохнула она. – Кажется, я поняла, кому пришла идея использовать меня в своих грязных делишках.

Но ее версия разбилась в прах, как только она вынесла суровый приговор Ломакину.

– Это не Мишка, – отмахнулся отец.

А Цесаркин, насупившись, уставился на часы с маятником, стоявшие в углу, помолчал с минуту, что-то обдумывая, а потом скомандовал:

– Звони ему. Пусть приезжает. Версий можно построить тысячи, а ответ всегда один. И я хочу услышать его от самого Ломакина. Если он не сумасшедший с раздвоением личности, то в подставе замешан кто-то другой. Мишка мне помогал тебя освободить. Хочет дом нам за полцены продать. Тут что-то не так, Нинуля. Давай его спросим. Хуже нет обидеть хорошего человека.

– Ты думаешь, он признается? – устало бросила она и прикрыла глаза, понимая, что старый привычный мир рушится прямо на глазах. И в нем нет места Рогинской, работе на фабрике и, наверное, Ломакину тоже.

– Главное – не вопрос, а реакция на него, – пробурчал Цесаркин. – Вот и посмотрим, как станет выкручиваться.

Ломакин примчался сразу, будто ждал под калиткой.

– Я к матери заезжал, самогонку в сортир выливали, – с порога отчитался он. – Не дай бог, испанцы эти в суд на меня подадут за ущерб здоровью!

– А как ты им умудрился дом в аренду сдать? – мимоходом поинтересовался Александр Петрович.

– Так пока покупателей не нашел, я на букинге и арн-би зарегистрировался, сдавал посуточно. Хоть коммуналку отбил.

Нина покосилась на бывшего мужа, внезапно осознав, что хлебосольный и радушный Ломакин никогда бы не стал высчитывать копеечные выгоды, если только не поменялся под влиянием Томы.

«Тамара, крот мне в рот, – мысленно выругалась Нина. – Уж она точно знала про поездки и блошиные рынки, а название отеля могла у Мишки выспросить».

– Миша, – тихо, но решительно начала она. – Что ты думаешь по поводу Риохи и контрабанды?

– Тут все просто, – поморщился, как от боли, Ломакин. – Я знал, что ты догадаешься, просто не думал, что так быстро.

– Тома? – осторожно предположила Нина.

– Она, – крякнул Ломакин, ударив себя локтем по ноге. – Дурость какая-то! Что хотела? Тебя подставить или разбогатеть, отломив кусочек от Анькиных бриллиантов? Не знаю! – заорал он на весь дом. – Но когда Денька тебя из дома вынес и в скорую паковал, я поклялся поквитаться с твоими врагами.

– Квитайся, – зло хмыкнул Цесаркин, испытывая истинное облегчение, что Ломакин не виноват. – Но помни про Уголовный кодекс!

– Для моей второй жены главное – бабки! Поэтому в качестве компенсации я отдаю вам дом за полцены. Нине он всегда нравился, и так как решил уйти от этой злыдни, то покупаю квартиру.

– Где? Какую? – заинтересовалась она.

– Твою, на Московской, – заржал Ломакин. – Еще продается?

– Ну да, – медленно протянула она и растерянно глянула на Цесаркина. – Ты не против, Денис?

– Против чего? – резко уточнил Цесаркин. – Дом отличный. Если ты согласна в нем жить, я его завтра же куплю на твое имя. А по поводу квартиры – ты мой ответ знаешь.

– А ты, Денис, не похож на свою родню, – хмыкнул тесть. – Те до сих пор в истерике бьются, что квартира Нине досталась.

– Мой дед находился в своем уме и твердой памяти, поэтому его волю я оспаривать не собираюсь. Да и за долги моя семья должна заплатить. Просто им об этом ничего не известно.

– Ты в курсе? – удивился Нинин отец. А сама Нина замерла на месте.

– Да, – кивнул Цесаркин. – Подлая история. Но если Нина, зная о ней, согласилась выйти за меня замуж, то мне пенять не на что. Единственное, от лица семьи Крутояровых я приношу вам, Александр Петрович, свои искренние извинения. И квартира – это не плата за прегрешения моих предков, а возврат вашей собственности. Для меня важнее моя семья. Я так сильно люблю Нину, что аж дух захватывает.

Денис развел руками, словно говоря: принимайте меня таким, как есть.

Он долго страшился сообщить Нине правду, и сейчас, когда тайна, как нарыв, вскрылась, почувствовал, как страх уходит прочь и в душе разливается теплота.

Нина бросилась к нему через всю комнату и, рыдая, повисла на шее.

– Я тоже тебя люблю, Денечка, – прошептала она, целуя его.

– Ох уж эти молодожены! – пробурчал Ломакин. – Поеду я.

– Провожу тебя, Мишутка, – рассмеялся хозяин дома.

Нина слышала, как хлопнула сначала дверь в комнату, затем и входная. До нее доносились тихие возгласы родителей, а они с Денисом валялись на диване в гостиной и лениво ласкали друг друга.

– Мы можем тут заночевать? – тяжело вздыхая, поинтересовался Цесаркин. – Жаль, нам Мишка ключи не оставил от нашего нового дома.

– Можем, – прошелестела одними губами Нина, утыкаясь ему в ключицу. – Сейчас постелю.

Часом позже, обнимая сонную жену, Денис обвел глазами девичью спальню: вышитые белые занавески, подушки с лавандой и бантиками. Убежище тургеневской девушки, а не Арахны.

«Да и какая Нина Арахна? – подумал он в полудреме. – Нежная, гордая, как героиня Тургенева. Только знает себе цену и под паровоз не кидается. Или это не у Тургенева?

Не-е, тот «Муму» написал. Тогда у него в героях барыня и Герасим с собачонкой! Паровоз у Толстого. А с обрыва кинулась какая-то баба у Островского. Нет, у Островского вроде про сталь. Может, дело происходило в мартеновском цехе? Роман на производственную тему?»

Цесаркин поморщился от глупых мыслей, и сна как не бывало. Он чмокнул задремавшую Нину в темечко, и уставился на потолок, безуспешно пытаясь понять, почему так активизировались его родственники. Мысленно пробежался по документам, присланным братом на Камчатку. Никакого подвоха. Все оформлено идеально. Но, зная своих близких родственников, решил не обольщаться, а поехать к нотариусу вместе с женой.

Михаил Ломакин по дороге случайно заехал в биллиардный клуб. Там сгонял в «американку» с друзьями, а потом, аккомпанируя на гитаре, ловко подсунутой хозяином клуба, пел новые песни. Затем на бис старые. А после снова играли в биллиард, пели хором, парились в бане и обливались холодной водой, дергая за веревку огромное деревянное ведро, привязанное высоко над головами. За этими неотложными делами он совершенно позабыл про телефон, валявшийся в кармане сумки. Мишка чувствовал, как внутри него растет свобода, вернее сказать, пробивается сквозь асфальт Томкиных придирок.

«Стой здесь, иди сюда!»

Он почесал спутавшиеся патлы и уже собрался отчалить домой, как его окликнули:

– Михаил Романович!

Ломакин оглянулся и заметил рядом с хозяином биллиардного клуба-бани-и-ресторана невысокого щуплого мужичка. Гладкая стрижечка, аккуратные брючки.

– Это мой брат, Георгий, – представил хозяин клуба.

«Брат!» – поперхнулся про себя Ломакин, узнавая в неказистом мужичке известного продюсера Ямпольского, то и дело мелькавшего на ТВ.

– Я большой поклонник вашего творчества, – протянул маленькую, чуть больше Ромкиной, ладошку Георгий. – Слежу за вами! – он шутливо погрозил пальчиком.

– Польщен! Очень польщен! – пробубнил Ломакин, а про себя подумал:

«Твою мать через опята!»

– Не хотите ли выпить коньячку? – встрял хозяин клуба. Мишка– хоть убей– не помнил его имени.

– Не возражаю, – добродушно улыбнулся Ломакин, а Георгий лишь покивал головой.

Когда в двенадцать часов следующего дня Михаил Ломакин заявился домой, Тома, смерив его уничижительным взглядом, сразу ушла в комнату, бросив зло по пути:

– Я обзвонила все больницы и морги.

– А нужно начинать с пивных, – хохотнул Ломакин, заходя следом.

– Где ты был? – устало бросила она. – Как не пил вроде.

Михаил мог бы рассказать жене, что проспался в кабинете Артема, так звали хозяина клуба, потом выпил с ним и его братом кофе, поставивший мозги на место. Но Ломакин, хоть и понимал, что прошлая бессонная ночь оказалась в жизни Томы не самой лучшей, не счел нужным извиниться.

– Ты представляешь, что я пережила? – заломила она руки и снова повторила: – Где тебя носило?

– Ну… – Ломакин почесал репу и задумался на минуту, а потом выдал:– Я же обещал тебе перед свадьбой незабываемые ночи, помнишь? Вот и сдержал слово.

– Подонок! – Томка подскочила, пытаясь залепить пощечину. – Где ты был?

Ломакин отступил в сторону, и жена, пролетев по инерции пару метров, чуть не врезалась в стену.

– Я-то? – переспросил, сияя как пятак, Ломакин. – С Нинкой бриллианты делили…

– Так и знала, что они у нее! –выкрикнула Тома и осеклась, понимая, что выдала себя.

– Нет, милая, – снисходительно бросил Михаил. – Их там и не было. Вот только зачем тебе понадобилось подставлять мать моего сына?

– Она знает, что это я? -вскинулась Тамара.

– Догадалась, – поморщился Ломакин.

– Не понимаю как?

– Нина заподозрила меня и с присущей ей прямотой спросила. Но я и сам уже догадался, кто такая Риоха. Это же твоя дурная Колымагина. Поменяла фамилию и стала Ри-о-ха. Можно подумать, это ей помогло!

– А ты-то тут при чем? – мотнула головой Томка. – Дом через сайт сдал.

– Ты, милая, дурная или прикидываешься? – с издевательской усмешечкой поинтересовался Ломакин.– Если твоя Анька во всеуслышание заявила, что думала сбыть бриллианты через мужа подруги, связанного с криминалом, то ясное дело...

– У нее полно подруг, – скривилась жена и сразу сделалась некрасивая и старая. – Что это доказывает?

– Голова, – хмыкнул Ломакин. – Не понимаешь, что ли?

– Нет, – уставилась на него Томка.

– Этот же человек должен быть и в окружении Нины. А среди ее знакомых и родных только у меня в той среде полно приятелей.

– Все просто, – охнула Тома.

– Да, – отмахнулся Ломакин. – Как ты могла? Что ты себе возомнила? – Он посмотрел задумчиво на молчавшую жену и, отчаявшись получить ответ, бросил: – Хотя... кого я спрашиваю!

– Это все ты виноват! – заорала Тамара. – Всегда Нина! Везде Нина! На праздники ты едешь к ней! Вечерами у нее пропадаешь! Про деньги вообще молчу.

– Да, – кивнул Ломакин. – Отчасти моя вина. Но из-за дурацкой ревности не стоило подводить мать моего ребенка под серьезную уголовную статью. И лезть к Нине не стоило!

– Опять ее защищаешь!

– Я люблю ее, – рыкнул Ломакин. – Может, уже не как женщину, а как друга, как Ромкину мать, как просто родную душу. – Он помолчал с минуту, уставившись на икону на стене, а потом задумчиво добавил: – А знаешь, за те пять лет, что мы прожили вместе, к тебе я таких чувств не испытывал. Благодарность, наверное, но только не любовь. Даже секс с тобой какой-то механический.

– Раньше ты убеждал меня в противоположном,– язвительно бросила Тома, поджав губы. – Ты мне всем обязан, Ломакин! Карьерой, баблом! Ты же даже трусы из шкафа самостоятельно достать не можешь. Тебе во всем прислуга нужна!

– А знаешь, чем ты от Нинки отличаешься? – невесело усмехнулся Ломакин. – Для нее семья – это радость и труд одновременно, но только не унижение собственного достоинства. То, что тебе кажется рабством на галерах, для Нинки – ничего незначащий эпизод.

– Раньше ты пел другое, – хмыкнула Томка.

– Да знаю я! – взревел Ломакин.– Тогда хотелось обсуждать только свое творчество, а Нинку от него мутило. Зато тебе нравилось...

– Я тебя вдохновляла, Мишенька, – жалостливо вставила жена.

– Зачем? Я не понимаю, зачем ты влезла в авантюру с Риохой? Слава богу, эти бриллианты и прочую дребедень украли еще в Барселоне! О моем сыне ты подумала? Каково ему без матери жить? А знать, что она уголовница?

– Но я...

– Заткнись, – отмахнулся Ломакин. – И без тебя тошно! Я чуть под землю не провалился от стыда...

– Какая нежная фиалка, – всплеснула руками Тома. – Да если бы дело выгорело, ты бы и вникать не стал, откуда у Аньки брюлики! А за свой процент свел бы с нужными людьми.

– Ты идиотка, – охнул Ломакин, почувствовав, как закололо под лопаткой и одновременно в голове промелькнула страшная по своей простоте мысль.

«А ведь жена права. Коли брюлики попали в Россию, я бы за свой процент расстарался, а угоди Нина в лапы испанских таможенников, никогда бы не догадался о причастности Томки».

– Прости меня, Мишенька, – вроде бы ласково пробормотала Тамара, но не подошла к нему, продолжая буравить злым взглядом.

– Нет, – отмахнулся Ломакин. – Ты меня совсем за тюфяка держишь!

– А ты и есть тюфяк! Надоела мне твоя Нина! – заорала Тамара. – Нина то. Нина это! Как будто больше нет людей на Земле!

– Ты знала, что я женат, но все равно влезла в нашу семью, увела меня…

– А ты что, бычок на веревочке? – вскинулась жена.– Да, увела! Где бы ты был, мальчик, если остался бы с ней?

– Какая разница, Тома? – тихо заметил Мишка. – Ты хоть понимаешь, что по твоей глупости Нину чуть не посадили в Испании и чуть не убили здесь?

– Чуть не считается, – хмыкнула Тамара. – Подумаешь! – И потерев ладони одну об другую, добавила самодовольно: – Я придумала изумительный план. Две таможни, испанские бандиты. Кто-то из них поквитался бы за мои слезы. Но Тарантуль вернулась домой, а за картиной приперся идиот Диего. Он, конечно, неразборчив в методах. Твоя бывшая жива и относительно здорова, так что вопрос закрыт.

– В качестве компенсации я вернул ей наш дом. Это цена твоего плана.

– Без моего согласия оформил сделку? – уставилась на него разъяренная Томка.

– Это мое имущество, приобретенное до брака с тобой, – терпеливо объяснил Ломакин и хвастливо добавил: – А еще я купил квартиру!

– Ту, что она отжала у родственников старика? – уточнила жена.

– Именно, – хвастливо заявил Ломакин.

– Сделку признают незаконной без моего согласия, – хмыкнула Тома. – А я против такой недвижимости.

– К тебе она никакого отношения не имеет, потому как оформлена на Ромку. Оспорить сделку ты не можешь. Нарушишь права ребенка.

– Убирайся вон! – взвилась Тамара. – Я подаю на развод! Возвращайся к своей Нине и в строительный бизнес! Ищи себе другого продюсера!

– Уже нашел, – пробурчал Мишка и отправился собирать чемодан. – А к Нине я не смогу вернуться, как бы ни хотелось, – пробурчал он, когда Тома зашла в спальню. – Нунька замуж вышла в прошлую пятницу.

– Что? – оторопела жена. – Я не знала. Ты не говорил.

– А что, обязан? – зло вскинулся Ломакин и добавил деловито: – Я ухожу, Тома. Достала.

– И кто же твой новый продюсер? – с гадливой улыбочкой заявила жена, поставив руки в боки.

– Георгий Ямпольский, – хмыкнул Михаил, направляясь к выходу, но по пути остановился. Закинул сумку с ноутбуком через плечо, поставил чемодан на итальянский стул с гнутыми ножками. Жена охнула, но ничего не сказала.

– Ты не любишь людей, Тома, – печально вынес вердикт Ломакин. – Вещи обожаешь, тряпки, а вот людей нет. Относишься к ним как к пешкам. Никому не даешь радости и тепла. Как холодильник, блин! Много полезного, но обнять невозможно. Да и зачем? Но когда к холоду прибавляется яд и ненависть, лучше свалить подобру-поздорову. Только запомни, дорогуша, – Ломакин с силой притянул ее к себе. – Твои многоходовки закончились. Ты, конечно, можешь тренироваться на котиках, но упаси тебя бог навредить Нинке или моему сыну. Я тебя в порошок сотру, поняла?

Ломакин, подхватив свои баулы, направился к выходу, а Тамара так и осталась стоять посреди коридора. А потом медленно побрела в спальню и рухнула на кровать.

«Жизнь закончилась. Некуда спешить, некого любить», – пробормотала она про себя, с трудом понимая, что это не красивый оборот речи, а обрушившаяся на голову реальность.