Глава восемнадцать

— Хочешь сжечь эту парочку? — хохотнула Анаис. — Хорошее дело, но орать они будут — куда там канварам. А ну тихо! — И Мижану достался подзатыльник. — Никто тебя, немочь, жечь не станет. А что у нас жечь?

Я выразительно потыкала пальцем в направлении сортира.

— Можно сложить как раз вон там, — палец переместился в сторону ниши: рядом нечто вроде углубления, в котором можно соорудить импровизированный камин. — И поджечь. А помощники твои мне нужны для того, чтобы перенести топливо из выгребной ямы…

Я ожидала чего угодно: плюхи, воплей, сомнений в моих умственных способностях и категоричное «нет» использованию вечного кресала. Вопли Анаис действительно мгновенно заткнула плюхой, только вот не мои. Мижану свалился набок, хватаясь за пострадавшую щеку, и я предполагала, что он местами лишился зубов. Доктор был умнее, орать не стал и заранее увернулся, но ему все равно досталось за компанию.

— А кресало тебе зачем?

— Я не уверен, что дерьмо так легко загорится, — призналась я. — Но кресало подожжет его точно.

Анаис сдвинула брови. Я приготовилась все свое красноречие положить на этот алтарь.

— Ладно, — сказала она, — это дорого, но я отрежу тебе немного фитиля и брошу на, ха-ха, это же надо такое придумать! Ха-ха-ха, да простят меня Молчащие, но они и верно ведут вас, монахов! Ха-ха-ха-ха!

Веселящаяся Анаис собрала вокруг нас всех, за исключением Фредо и старухи. Вышли даже Жизель и Люсьена, и взгляды их были полны укора: сейчас детей разбудишь! Анаис поняла без слов, хохотать перестала и отлично действующими пинками согнала с мест Мижану и доктора.

— Марш носить что велено!

— Вот этими вот руками?! — доктор выпучил глаза — мимика у него была обезьянья. — Да что ты, сдурела, баба?

Напрасная попытка оказать сопротивление женщине, которая держала в страхе и повиновении каждого, кто переступал порог ее неблагочестивого заведения.

— Можешь в камзол навалить, — разрешила Анаис, — но я бы на твоем месте носила руками. Они у тебя в таком дерьме, что хуже уже не будет.

— Потом пойдете в подземелье и вымоете руки, — прибавила я. Заодно и проверим, я права в своей оценке опасности пути к источнику или Анаис.

Да, вонь стояла неимоверная. Я даже сбегала к окну проверить — не засуетились ли матросы. Но они если и нашли повод, чтобы собраться, то им была явно не наша задумка, а что-то творящееся на море: смотрели они туда и махали руками в сторону горизонта. Канвары мерзли, зато звери плескались у берега: огромные туши и тушки поменьше мелькали в волнах.

Скандал не подняли ни доктор, ни Мижану. Я вся извертелась, ожидая взрыва, но нет. Это было и странно, и закономерно одновременно, но странно больше, и я была настороже. Ветер вскоре выгнал вонь, и Ару с криком опередил обоих дерьмоносителей, чтобы они не хватались руками за люк.

— Тряпку, тряпку им дайте, они же сейчас за лестницу возьмутся! — спохватилась я. — Ару, не пускай их пока, пусть ждут!

На мгновение я поймала взгляд доктора: не к добру, и когда он вернется, надо удвоить бдительность, иначе ночью мне перережут горло. Анаис, которая как раз закончила развешивать пеленки, подергала одну и обернулась к столу.

— Эй, Фуко, ты куда нож дел? Ты сегодня хлеб и мясо делил! А… — Фуко пожимал плечами, и я, конечно, догадывалась, что это значит: не было у него ножа, но почему у Анаис такие интонации, раздраженные, искренние, из всех реакций на пропажу самые естественные, и самые сложные для имитации реакции на пропажу, которой не было. — Ну что стоишь? Где нож? А хлеб где? Почему только две буханки?..

Фуко попятился и развел руками. Анаис, ворча себе под нос, оторвала от пеленки кусок, разорвала его на три части, скомкала и перебросила Ару, и тот уже выделил по тряпке Мижану и доктору, третий оставил на потом, когда руки у обоих будут уже относительно чистые.

— Дай еще тряпку, — попросил он Анаис. — Они ее намочат и на обратном пути протрут ступени лестницы.

Умно. Пока Анаис, бормоча ругательства, возилась с тряпками, а Ару заставлял Мижану и доктора бросить использованную ткань на кучу дерьма, я оценивала новое происшествие.

У нас не должно остаться так мало еды. И если к ножу у меня нет вопросов, я прекрасно знаю, где нож, то где хлеб?

— Может, они сожрали? — Фуко показал сперва на Мишель и Симона, а затем — на доктора и Мижану. Я повернулась — Ару как раз засовывал Мижану в карман чистую тряпку и давал наставления. — А нож… не видел я его. Я своим мясо резал.

В подтверждение он показал нам ножик — больше похожий на перочинный. Много таким не нарежешь, но все не руками рвать. Я нахмурилась: что-то сверкнуло на миг и навело на тут же пропавшую мысль. Что именно? Пойму, ухвачу разгадку целиком.

— Дай посмотреть, — предложила я, и Фуко без возражений отдал ножик.

Рукоятка помещается мне в руку, лезвие длиной сантиметров пять-шесть. Я с предосторожностями потрогала лезвие: тупое. Убить можно, резать затруднительно. Но Бриана убили не этим ножом.

Анаис обернулась, протянув мне руку.

— Дай-ка, — потребовала она. — Мне нужно кусочек фитиля горящего отрезать. Не совать же мне кресало в кучу дерьма.

Ару выпихнул доктора и Мижану в лаз.

— Я болен! — завопил Мижану из бездны. — Я себе все переломаю!

— Вот доктор тебя там и вылечит, — утешил его Ару. — А ну пошел!

Анаис ругалась уже в полный голос: кресало она зажгла, но отрезать горящий фитилек ей никак не удавалось. Нож был слишком тупым, он даже не рвал фитиль, а оставлял на нем заломы — и только. Перед моими глазами мелькали кусочки пазла, которые я никак не могла сложить в нужном порядке. У меня ведь есть готовая картинка, так что не так? Что я упускаю?

Анаис плюнула, сообщила мне, что за результат не ручается, оторвала руками который уже по счету кусочек с пеленки, в которую заворачивать теперь можно было разве что хомячка, подожгла его и бросила на кучу. Тряпка тлела, дерьмо и не думало заниматься.

— Ну, я предупреждала, — разочарованно протянула Анаис. — И эти двое уже ушли, а кроме них руки в дерьмо совать никому не стоит.

Тряпка вспыхнула вдруг, обдав пламенем кучу, у меня заслезились глаза от резкой вони, Мишель громко крикнула «фу-у!», Анаис замахала руками, а я, избавленная от резкости восприятия, сложила пазл за доли секунды.

Хлеб. Я приблизилась к столу, утерла рукавом слезы.

— Верни нож?

Если мой следственный эксперимент удастся, все поймут все без слов. Я надавила лезвием на целую еще буханку, толстая корка не поддавалась, я нажала сильнее, короткими движениями, с усилием, начала резать, сыпались крошки, срез получался неаккуратный. Точно такой же, как на буханке, в которой уже не хватало порядочных размеров куска.

Когда ты учишься — ты боишься. Все знаешь, но применять знания страшно. Рука становится крепче, глаз вернее, и каждый успех ты празднуешь как второе рождение. Эйфория от понимания, что все вышло как надо и даже лучше, застит взгляд, взрывает мозг и трясет уставшее тело. Мир кажется ярким и прекрасным, жизнь удивительной, свершения становятся по плечу, и тем сильнее бьет последующая неудача.

С опытом эмоции пропадают. Вышло — прекрасно, не вышло — попробуем как-то иначе. И потому я не испытывала ничего, кроме удовлетворения и скрытой гордости. Хотя бы этими чувствами надо питать свое эго, чтобы быть и дальше готовым покорять Эверест.

Я подняла голову и посмотрела на Фуко. Как там сказал Рош в первые минуты нашего с ним знакомства?.. «Смотрите, чтобы Фуко не протянул свои руки дважды».

— Я не могу! — взвизгнул Фуко, опять начиная пятиться. — Я не могу ничего с этим сделать! Я голоден! Я постоянно хочу есть!

Нет ничего опаснее, чем признаться, что ты только что предал всех, кто с тобой в одной лодке. И не те времена, чтобы тебя внесли в черный список, удалили из «друзей» и запретили переступать порог. Беги, глупец, у тебя есть целых три шанса: через окна ты не пролезешь, ножа у нас нет и Ару не станет тратить на тебя пулю.

— Он болен, — негромко, но веско заметила я. Чем? Да чем угодно от глистной инвазии до гипертиреоза. Придет клистир, напугаю его этими терминами. — Вернется доктор, у него и спросим чем.

— Я болен, да, болен, — быстро, на коротком дыхании, признавался Фуко. — Мне все время хочется есть.

Люсьена сочувственно кивала головой. Анаис ее сострадания не разделяла.

— А нам что теперь есть? — угрожающе спросила она металлическим голосом. — Тебя, болезный? Тебя нам надолго хватит.

— Никакого каннибализма! — объявила я во весь голос. Непонятное слово, не страшно, переживут. — И… разошлись все, все работаем. Кому нечего делать — я вас займу.

— Иди к дерьму сядь поближе, — Анаис грубо толкнула Фуко в плечо, и тот съежился. — Аромат его хорошо от обжорства лечит.

Я вернулась на пост возле окна. Ветер гонял по крепости ошметки краденого барахла и птичьи перья, крепчал, выл, и матросы забились в скалы, а звери покинули разволновавшееся море. Пенились белые буруны, воюя с ливнем, растекались по камням плевками, с шипением сворачивались, как змея перед броском.

Я ждала настоящую бурю. По всем предвестникам — скоро грянет.

Возникла проблема новая: у нас недостаток еды. Да, нас стало меньше, но не настолько, чтобы оставшийся хлеб и нога… чья нога? Я не привыкла есть то, чему не знаю названия и к чему не приложили заявленный, как минимум, состав, но кто меня сейчас спрашивает? Чтобы остатки еды помогли нам продержаться до прихода помощи. Если эта помощь придет, если они вообще свернут в крепость. Надежда была на то, что канвары уберутся, завидев…

Стоп.

Я напряглась, даже прочертила обломанными до крови ногтями по стене и не ощутила боли. Канвары реагировали на оружие в руках стражи, и я сама смогла в этом убедиться, когда мы драпали от них в первый раз. Но сейчас они вопреки всему, что мне рассказывали, не только кучковались возле крепости, но и проникли туда без криков. Что с ними такое?

Ответ напрашивался сам собой: им нужно что-то в крепости. А мне что нужно?

— Симон? — позвала я, не покидая поста. — Спроси у Анаис, из чего мы можем сделать длинную тонкую веревку? Она даст тебе кусок ткани, нарвешь его и свяжешь… настолько тонкую веревку, как сможешь, хорошо? И прибереги немного хлеба.

Я любила рыбалку как способ уединения. Если люди и есть, то они там молчат. Но последний раз я была на рыбалке еще когда жила на море, да и то я предпочитала дышать воздухом, наслаждаться тишиной и спокойно думать. Я не то что не поймала ни единой рыбины, у меня даже удочка была без крючка: зачем мне вещь, которая может нанести травмы, если я не собираюсь ее использовать?

— Что ты хочешь сделать?

— Рыбу ловить, — мрачно буркнула я. — Была мысль насчет яиц вон тех тварей, но уж больно там много самцов и канваров.

— А рыбу ты откуда будешь ловить?

— Уйду подальше. — Если уйду, хмыкнула я. Я собираюсь подвергать жизнь опасности? Не в первый раз. А у меня есть выбор? Да. — Меня больше волнует, будет ли рыба клевать.

— Не будет, — со смешком ответил Симон. — Рыба же не дура. Веревку будет видно.

— А на что вы вообще тут ловите рыбу? — не подумав, спросила я и прикусила язык, но, кажется, не сказала ничего лишнего. Решит, что «тут» — в этом краю. — И что вместо крючка?

Симон нахмурился, почесал голову. Я вздохнула: то, что я себе ничего не чешу, просто отсрочка. Будут и вши, и язвы, и все прелести этого века. Даже если я потом, когда-нибудь, вдруг, напялю на себя роскошное платье и диадему. Я незаметно для Симона нюхнула свою подмышку и отметила, что только вонь отовсюду мешает людям от меня шарахаться.

— Бечевка нужна, а крючок… можно из любой деревяшки сделать. Только ты все равно не пройдешь никуда, — подытожил Симон. Хороший парнишка, из него выйдет толк, если учить…

«Тут рыбы нет!» — «Да кто это говорит?» — «Директор катка!» Смешно, конечно. Тут рыба есть. И мясо есть. Вон оно, разлеглось под дождем, чистое, вкусное…

— А кто-нибудь пробовал есть вон тех тварей?

— Кратов? — Симон почесал голову с другой стороны. — Ну, это надо ждать, когда появятся выводки.

— Птенцы?

— Ну какие птенцы? — И этот пацанчик смотрит на меня как на идиотку. Знакомо, очень знакомо. — Выводок. Они же не птицы!

А яйца кладут как эндемики Австралии? Яйцекладущие млекопитающие? Как попали в наш — мой прежний — мир, кстати, такие уникальные звери?..

— Взрослых есть нельзя?

— Не-а. Они жесткие. Ну, вон, твои туфли из кого?

Я опустила голову. Хорошие туфли.

— Из кожи кратов?

— Из мяса кратов. Ты такой смешной! — хихикнул Симон, а я обернулась на раскат грома, и мне стало совсем не до веселья.

Матросы оживились. Не все, но человек шесть что-то обсуждали и периодически махали руками в сторону маяка.

— Позови Ару, быстро, — приказала я Симону и утерла мокрое от ливня лицо.

«А я всегда смогу сварить собственную обувь…»

Один матрос подошел к взорванной лестнице, затем другой. Они ходили вдоль разлома, орали, размахивали руками, кивали будто бы мне — как старой знакомой. Ару подошел, положил руку мне на плечо, я кивнула.

— Будут пытаться подняться? — предположила я.

— Не думаю. Они должны знать, что можно попытаться взобраться по той стене, по которой лезли вы с Рошем. Тебе было сложно, но ты и не матрос.

— Тогда что им надо?

Ару не ответил. Один из матросов, осматривающих разлом, подбежал к прячущимся в скалах приятелям, выскочил оттуда секунд тридцать спустя, сжимая что-то в руке. Вспыхнул огонек.

— У него вечное кресало? — удивилась я. Впрочем… почему нет? На корабле, наверное, незаменимая штука.

— Стащил у кого-то в городе, — равнодушно откликнулся Ару. — А может, прикончили капитана или капеллана…

— Они собираются поджечь газ, — перебила я.

Насколько это опасно? Даже предположить нельзя. Все может рвануть, а может остаться неизменным. Но помешать мы им никак не могли. Два ружья и, скорее всего…

— А сколько у нас пороха?

Попробовать подорвать окна возле склона? Тоже огромный риск, но если правильно рассчитать силу взрыва… и некому. Матрос шел и что-то высматривал, иногда щелкая кресалом.

— Только на мое ружье. То, что было у Роша, погибло с ним.

Вспышка, другая. Это походило на газовую горелку и выглядело так же безопасно, разве что пламя поднялось метра на полтора, но оставалось ровным. Матрос завопил, остальные стали выползать из укрытий и собирать все, что было раскидано, и все, что оставалось в мешках и было аккуратно сложено. Те, кто не занимался сборами, заряжали оружие.

Дерьмо прогорело, вонять стало сильнее, зато ливень начал стихать. Море волновалось по-прежнему, затишье временно, и кто умел предсказывать погоду на море лучше, чем моряки?

Застучали в люк — вернулись Мижану и доктор. Анаис наорала на них, я не поняла за что, но мне было плевать. Плевать, сейчас все изменится для нас, только вот улучшит или ухудшит?

Матросы собрались, столпились, потом один восторженно крикнул — я тоже увидела почему: корабль. Из-за скалы слева показался корабль, я сомневалась, что в такое волнение кто-то спустит за матросами шлюпку, но ошиблась. Еще до того, как шхуна бросила якорь, с борта скинули что-то огромное, тяжело плюхнувшееся в воду и поднявшее тучу брызг. И это послужило сигналом: матросы дали первые залпы из ружей и с криками бросились к берегу, не забывая стрелять.

Канвары даже не вздумали атаковать. Сидели себе и сидели, как каменные. Горел газ, плот подбирался к берегу, и краты лениво расползались. Людей они не боялись.

— Ару? — я легонько толкнула его локтем. — Если из кратов делают обувь, почему они не реагируют на людей?

— Потому что на них охотятся только в море. На суше они собьют хвостом, костей не соберешь. В море проще. Да и работа эта сложная, охотников на кратов по пальцам пересчитать, а уж кожевенников тем более, — и Ару многозначительно замолчал. Я повернула голову — и он тоже смотрел на мои туфли.

Черт. Видимо, тут каждый второй догадывался, что я не бедная. Эй, люди, не бедная я была! Сейчас у меня из богатств хорошо если невинность. И жизненный опыт не отобрать.

— А сколько стоят туфли из кратов?

— Монет двести. У твоего монастыря, наверное, были богатые покровители, раз у тебя такие дары.

— Ага, — не стала спорить я. Удобно, очень. Удобно быть монахом, жаль, у меня вряд ли получится прожить им всю жизнь. Это если я ее проживу, эту жизнь, потому что ко всем моим проблемам добавились еще и туфли, за право обладать которыми мне запросто перережут горло. Хотя?..

— Если они такие дорогие, почему никто не попытался меня разуть?

Ару засмеялся. Обидно мне не было, я радовалась такой удачной легенде. Она помогала мне руководить, спасала от мелких и крупных неприятностей.

— А куда их девать? — все еще усмехаясь, продолжал Ару посвящать меня в тонкости мирской жизни. — Они садятся в точности по ноге, пока свежие, и хоть кажутся мягкими, носить их кому-то еще невозможно, запросто натрешь ноги так, что будешь помирать от гангрены. Знаешь, как мы ловим разбойников? Есть подозрение — смотрим человеку на ноги. За нападение на богатых людей в княжестве полагается смертная казнь, а нам, страже, за пойманного душегуба — хорошая награда.

— Очень справедливый закон, — ехидно заметила я. Плот пристал к берегу.

Матросы грузили свое добро, те, кто встречал их, удерживали плот на волнах. Затишье кончилось, дождь припустил с новой силой и почти скрыл от нас и берег, и дальние скалы. Я позвала Симона на пост, поманила Ару за собой — нам надо было срочно понять, что делать дальше.

После некоторых препирательств Ару согласился, что единственный вариант — уходить сейчас, подорвав окна. Нет матросов, канвары примерзли, дождь нам спасение, а не смерть. Смешно, но именно на камнях и в бурю я уже погибала однажды — сменила комфортную и успешную жизнь на существование. Была богатой — стала нищей. Была известной — стала никем. Жила в благополучном просвещенном мире — оказалась в богом забытой дыре. Имела перспективы — получила риск быть ограбленной, избитой, обесчещенной, скончаться в муках от болезни, которую у нас могли вылечить за несколько дней…

Ару бережно высыпал на ладонь порох, когда рука его сильно дернулась и драгоценная пыль просыпалась на пол. И пол — пол тоже дрогнул. И я вздрогнула.

Затем затрясся маяк, и в метре от меня упал, глухо стукнув, крупный камень, и мне показалось, что скала разваливается на куски.

Все меры, что я знаю, катастрофически бесполезны. Все до единой. Держаться стен, бежать, прятаться…

— Под стол! — заорала я. — Прячьтесь под стол женщины и дети!..