Глава 10. Часть сделки

Арсений

Подпись Антона Люта чернела внизу листа. Мира смотрела на прошение и не видела ничего перед собой.

Я не стал успокаивать ее больше необходимого. Зачем? Я дам ей не слова, а действия: накажу виновных. Разве не в этом заключается смысл любого союза, в том числе брачного? В исполнении обещаний.

В карих глазах Миры еще стояла обида пополам со злостью, но ужас ушел. Она была готова бороться. Вот и хорошо. Незачем тратить свои эмоции на недостойных людей.

Оставив ее вновь изучать опись (занятие бесполезное, но хотя бы отвлечет), я вернулся в дом, чтобы забрать кое-какие вещи перед отъездом. Нужно заехать ко мне в крыло, подать документы на обыск и допрос. Всё это потребует времени.

В холле дожидался слуга. У меня все-таки не только скелеты да родственники-призраки, но и наемный персонал есть.

— Милорд желает взять с собой кого-то из прислуги?

— Нет. Только кучера.

— Как прикажете. И, милорд? — он понизил голос, хотя в пустом холле нас никто не мог услышать, разве что портреты родни. — Будьте осторожны. Поговаривают, что магистр Белир сегодня собирал совещание. Тема не разглашается.

— Спасибо.

Вскоре экипаж выехал из ворот. За окном проплывали мокрые от недавнего дождя улицы. Я откинулся на сиденье и позволил мыслям течь свободно.

Разумеется, последний визит Белира был не просто формальностью. Проверка брачных меток — унизительная процедура даже по меркам Управления. Я видел, как покраснели уши у регистратора, когда этот слизень потребовал предъявить доказательства. Самому Белиру плевать на метки и на то, спим ли мы с Мирославой в одной постели. Он искал слабое место.

Слабым местом должна стать сама Мира.

Если бы родовая магия не активировала метку, если бы моя жена растерялась, если бы хоть на секунду показала, что не чувствует себя частью рода Вирнгольдов, — Белир бы разорвал нас на куски.

Я вспомнил, как Мира стояла в гостиной и изучала метку — фальшивую, созданную родовой магией, — и ее губы дрогнули. Она тогда произнесла: «Это иллюзия». А я подтвердил. Потому что правда была слишком сложной, чтобы произносить ее вслух в двух шагах от уходящего Белира.

Наш род редко признает чужаков, даже избранников он может отвергнуть, еще и отомстить как-нибудь, если они покажутся недостаточно «некромантскими». Но Миру он признал сразу. И метка, которую я активировал, не была иллюзией в полном смысле этого слова. Она была моим обещанием роду — пока еще не выполненным, но уже скрепленным магией.

Вы, предки, уж позвольте мне пройти это испытание, а я клятвенно заверяю: мы непременно скрепим союз. Наш брак перестанет быть фальшивкой.

Я тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Потом разберусь с тем, как одурачить родовую магию, не обесчещивая супругу. Сначала — дело.

Когда я увидел подпись Антона Люта, у меня внутри что-то дернулось — не просто профессиональный интерес, а раздражение. Выкристаллизованная ярость, какой не вызывали даже самые мерзкие преступники, проходившие через мое крыло. Потому что те преступники были для меня пустым местом.

А этот ударил по Мире.

Так, стоять. По Мире? С каких пор меня волнует ее судьба? Я ведь как раз и обещал: найду виновных — засажу их за решетку или лишу дара — и свободны.

Но что-то мешало моей логичной, правильной схеме. Что-то усложняло ее.

Я поморщился. В какой-то момент Мира перестала быть просто частью сделки. Она прочно вошла в мою семью. Она готовила мне печенье, которое я обожал с детства, когда еще родители были живы. Где-то добыла рецепт, подозреваю, не обошлось без бабушки Агаты. И теперь радовала меня то печеньем, то блинчиками.

Мы сблизились, это факт.

Но вообще мое желание ей помочь объяснялось проще простого: Мира под моей защитой. Брак нужен, чтобы противостоять Управлению. Если ее обвинят — удар придет по Вирнгольдам. Если я проиграю Белиру — меня лишат должности, доступа к архивам, возможно, даже силы.

Но когда я представил, как Антон Лют стоит у стойки, улыбается и ждет повода остаться наедине с журналом Мирославы, — логика отступила. Осталось желание найти его и задать несколько вопросов. Желательно в моем кабинете, где стены обиты звукопоглощающими чарами.

Кстати. Я ведь сумел вытащить из зелья небольшой след его изготовителя. Отголосок магии. Сам по себе этот след ничего не давал, но теперь я чувствовал энергетику зельевара. Она определенно была мужской. Варщик-самоучка, но сильный.

Антон Лют?

Я почти уверен в этом.

Экипаж свернул к зданию городской канцелярии.

Рабочий день давно кончился. Окна третьего этажа, где принимали прошения от магов, были темны. Я вышел из экипажа и направился к входной двери, на ходу вытаскивая из кармана печатку Вирнгольдов.

Сторож, дремавший у входа, при виде меня подскочил и вытянулся в струнку. Печатка была не нужна. Он так и понимал, кто перед ним. Люблю все-таки эффект, который оказываю на простых смертных.

— М-милорд Вирнгольд! Канцелярия закрыта до утра, но если вам угодно

— Мне угодно поговорить с тем, кто регистрировал входящие прошения утром двадцать пятого числа.

— Д-двадцать п-пятого? Я узнаю, кто был на смене

— Благодарю.

Пока сторож бегал за списком, я рассматривал темный коридор.

Я знал, какие чувства вызываю у простых людей. Меня боятся и ненавидят. Отчасти я сам поспособствовал этому образу. Что, вы думаете, кто-то иной распускал по городу слухи, мол, за Арсением Вирнгольдом бродит толпа мертвецов, а стоит ему на кого-то посмотреть с прищуром — как тот сразу же падает замертво?

Разумеется, я сам и распускал. Мне нужна была такая слава, и я ею гордился.

Например, сегодня, когда через четверть часа в канцелярию, застегивая на ходу сюртук, вбежал лысоватый чиновник. Он явно примчался из дома — воротник застегнут криво, глаза испуганные. Вместе мы прошли в его маленький кабинет, и он застыл возле своего стола, не решаясь сесть за тот. Я тоже предпочел стоять. Тем более разговор обещал быть коротким. Мне требовалось уточнить всего одну небольшую формальность.

— Лорд Вирнгольд, прошу простить, меня вызвали

— Вы регистрировали входящие прошения двадцать пятого числа? В день, когда проходил обыск в лавке госпожи Альер?

— Я кажется, да. Точно! Я был в утренней смене.

— Прошение от Валерии Тарес. Вспоминайте.

Чиновник нервно сглотнул.

— Да, милорд. Оно поступило около одиннадцати утра. Я хорошо запомнил, потому что торопился закончить регистрацию и перейти к исходящей канцелярии.

— Во сколько именно оно поступило?

— Давайте сверим, — он полистал толстый журнал. — Вот же, отмечено. Одиннадцать ноль четыре.

Одиннадцать ноль четыре. Капитан Берн вышел из лавки Миры в десять сорок пять. Значит, прошению понадобилось меньше двадцати минут, чтобы пройти путь от Низинного переулка до канцелярии. Для документа, поданного посторонним человеком, не знающим заранее об обыске, это невозможно.

— Благодарю, — сказал я. — Если понадобится свидетельство — вы дадите его Управлению.

— Д-да. Я всегда рад помочь

Я не дослушал. Уже шагал к экипажу.

Низинный переулок оказался именно таким, как описывала Мира: глухим, узким, с щербатой булыжной мостовой и провалами окон в домах, вплотную прижатых друг к другу. К вечеру здесь почти не горели фонари. Прохожих не было вовсе.

Я вышел из экипажа и огляделся. Лавка Валерии Тарес пряталась в самом конце переулка. Вывеска облупилась. Витрина была заставлена пыльными склянками. За полчаса, что я простоял, изучая окрестности, мимо не прошел ни один покупатель, хотя лавка еще работала.

Да уж, хуже места и не придумаешь.

Мне требовались слухи. Я знал, как их собирать. Люди боятся некроманта — это правда. Но когда некромант не допрашивает, а просто желает пообщаться, ему с интересом отвечают.

Табачная лавка нашлась через два дома. Хозяин — пожилой толстяк с одышкой — при виде меня едва не выронил трубку. Но когда я попросил пачку обычного курительного табака и заплатил серебром, страх сменился говорливостью.

— Госпожа Тарес? — переспросил он, поглядывая на дверь, будто опасался, что хозяйка конкурирующей лавки подслушивает. — Держится на честном слове, милорд. Покупателей нет. Я удивляюсь, как она до сих пор не закрылась.

— Может, у нее есть другой источник дохода?

— Какой уж там доход. Разве что приятель помогает.

— Приятель?

Толстяк замялся.

— Я ничего плохого не говорю. Просто замечал: заходит к ней один господин. Приятный такой, тихий. Иногда после закрытия остается. Я думал — родственник. А потом случайно увидел, как они обнимаются.

— Как он выглядит?

— Да обыкновенно. Среднего роста, темные волосы, лицо такое неприметное. Всегда вежливый. Я у него как-то спросил, не местный ли он. Сказал — дочку лечит, травы закупает.

Дочку лечит. Я мысленно добавил новую строчку к обвинению Антона Люта. У него даже легенда с дочерью не меняется.

— Вы знаете, где он живет?

— Нет, милорд. Я и дочку-то его никогда не видел.

Я кивнул и вышел. Задерживаться дольше не имело смысла. Толстяк и так выложил больше, чем я надеялся.

Я медленно прошелся до лавки Валерии Тарес. Окна были светлы, и в них виднелась сама хозяйка, которая скучала за стойкой, несмотря на поздний час.

Я сунул руки в карманы и некоторое время постоял у лавки.

Итак, что мы имеем.

Если тот мужчина — Антон Лют, то он часто бывает у Валерии Тарес. Иногда остается после закрытия и даже обжимается с ней совсем не по-родственному. Его знают как приятного, тихого человека. А еще неизвестно, где он живет и есть ли у него дочь.

Схема вырисовывалась неприятная. Валерия хотела лавку Миры. Антон Лют либо хотел заполучить Валерию, либо имел какой-то другой интерес.

Я сел в экипаж и захлопнул дверцу. Колеса застучали по мостовой. За окном проплывали улицы города, и я думал о том, что Белир был прав в одном: мой брак действительно безумен.

Но тем и интересен.

Я объехал район и опросил еще нескольких торговцев и одну случайную прохожую, которая начала заикаться от одного только моего вида. Но все говорили одно и то же: Валерия едва сводила концы с концами, некто заходил к ней, а с дочерью его никогда и никто не видел.

Допросить бы еще самого Люта. Но, боюсь, без ордера к нему лезть не стоит. А то спугну еще.

В особняк я вернулся затемно. Поднявшись, остановился у двери библиотеки, где засела Мира, обложив себя со всех сторон бумагами. Ее волосы выбились из косы, на носу чернело чернильное пятно. Она хмурилась над какой-то описью и не замечала меня.

Я не стал ей мешать.