Глава 14. Голос

Через три дня после покушения моё лицо не сходило с экранов. Я стала не просто политологом, которого приглашают на утренние шоу. Я стала символом. Той, кого пытались убить за слова. И теперь, когда камеры были направлены на меня, я решила, что больше не буду молчать.

— Ты уверена? — Кайо стоял у окна моей комнаты, глядя, как я готовлюсь к первому интервью после выписки из больницы (меня продержали там сутки для наблюдения, хотя я была цела). — Если ты начнёшь говорить о реформах, о земле, о фавелах — ты объявишь им войну. Не только тем, кто стрелял. Всей касте.

— Они уже объявили мне войну, — ответила я, поправляя воротник блузки. — Они убили мою мать. Они стреляли в меня. Разве я должна молчать, чтобы они оставили меня в покое?

Он не ответил. Я видела, как он сжимает и разжимает кулаки.

— Я не хочу тебя потерять, — сказал он наконец.

— Ты не потеряешь. Я буду осторожна. Но я не могу больше прятаться. Если я сейчас замолчу, они победят. Не только меня — всех, кто остался в Палмерайсе. Тех, у кого нет голоса.

Он подошёл, взял меня за плечи, заглянул в глаза.

— Тогда делай это так, чтобы они боялись тебя больше, чем меня.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время.

— Постараюсь.

Интервью было назначено в студии, но продюсеры, узнав о покушении, предложили приехать ко мне в особняк. Я согласилась. Это был мой первый шаг: я диктовала условия.

Журналистка, которую прислал канал, была молода, остра на язык и, как мне показалось, искренне возмущена тем, что произошло. Её звали Ракел.

— Изадора, вы только что пережили покушение. Вас спасли охранники. Что вы чувствуете?

Я посмотрела прямо в камеру.

— Я чувствую гнев. Не потому, что стреляли в меня. Потому что в моей стране каждый день стреляют в тех, кто не может себе позволить охрану. В детей, которые играют на улице. В матерей, которые идут в церковь. В тех, кто родился не в том районе.

Ракел моргнула. Она не ожидала такой прямоты.

— Вы считаете, что покушение связано с вашей профессиональной деятельностью?

— Я считаю, что в Конкисте говорить правду о неравенстве опасно для жизни. И это — главная проблема нашей страны.

Я говорила спокойно, но каждое слово было выверено. Я не называла имён. Не обвиняла напрямую Алмейду или Фонсеку. Я говорила о системе. О том, что земля, на которой стоят фавелы, принадлежит тем, кто на ней живёт. О том, что образование должно быть доступным, а не привилегией. О том, что полиция не должна быть бандитами в форме.

— Вы предлагаете конкретные реформы? — спросила Ракел.

— Да. Я написала статью. Она выйдет завтра в «Коррейо да Маниа». В ней я излагаю программу из шести шагов, которые могут изменить жизнь миллионов людей. Это не революция. Это просто справедливость. Но, видимо, в Конкисте справедливость — это уже революция.

Интервью разошлось за несколько часов. К вечеру меня цитировали все новостные каналы. «Изадора Феррейра: справедливость — это революция», «Политолог объявляет войну системе», «Шесть шагов, которые испугали элиту».

Кайо смотрел новости в своём кабинете, я сидела рядом. Он не комментировал. Только когда показали очередной выпуск, где эксперты спорили о моей статье, он сказал:

— Ты знаешь, что будет дальше?

— Знаю. Они попытаются меня дискредитировать. Назовут радикалкой, коммунисткой, врагом государства. Может быть, даже скажут, что я сама инсценировала покушение.

— И это не пугает тебя?

— Это предсказуемо. А предсказуемое — не страшно. Страшно то, чего мы не можем предвидеть.

Он кивнул.

— Я поставил дополнительную охрану. И проверил всех, кто входит в дом.

— Клаудия?

— Она чиста, — сказал он, но я заметила, как дрогнула его рука. — Я проверил дважды. Она не передавала информацию.

Я не стала спорить.

На следующее утро моя статья вышла. «Земля, образование, безопасность, экономика, политическое представительство, реформа наркополитики», — перечисляла газета. Я не скрывала, что некоторые пункты будут болезненны для элиты. Но я также не скрывала, что у меня есть союзники.

Через два дня мне позвонил профессор Мартинс — мой куратор из университета.

— Изадора, вы меня удивили, — сказал он. — Я следил за вашей карьерой, но не ожидал такой смелости.

— Смелость — это когда страшно, но ты идёшь, — ответила я. — Мне страшно каждый день.

— Знаю. Я звоню, чтобы сказать: вы не одиноки. Есть люди, которые готовы вас поддержать. В парламенте, в академической среде. Непублично, пока. Но если вы продолжите...

— Я продолжу.

Мы договорились о встрече через неделю. Тайной, в нейтральном месте. Кайо настоял, чтобы меня сопровождали.

Параллельно я начала получать письма. Не угрозы — хотя их тоже хватало. Письма от людей из фавел. Женщина из Палмерайса писала, что её сына убили полицейские, и никто не наказан. Молодой парень из другой фавелы спрашивал, как ему получить стипендию, если он не может даже купить учебники. Старик благодарил за то, что кто-то наконец заговорил о земле.

Я отвечала каждому. Не могла ответить всем — но старалась. Это было важнее, чем любые интервью. Это была связь с теми, ради кого я всё это делала.

Клаудия наблюдала за мной. Я чувствовала её взгляд в коридорах, на кухне, в саду. Она не говорила ничего резкого — наоборот, была предупредительна, даже сладка. Но в её глазах было что-то, что не давало мне покоя.

Однажды, когда я спустилась на кухню за водой, она оказалась там одна.

— Ты стала знаменитостью, — сказала она, не оборачиваясь. — Кайо говорит, что твоя статья — это бомба.

— Это просто слова.

— Слова убивают, Иза. Ты же знаешь.

Я подошла ближе.

— Что ты хочешь сказать?

Она повернулась. В её руках была чашка, но она не пила.

— Я хочу сказать, что ты играешь с огнём. И он может сжечь не только тебя. Кайо, этот дом, всех, кто с тобой связан.

— Ты боишься за Кайо?

— Я забочусь о нём. Три года я была рядом. А ты приехала — и всё пошло прахом.

— Я не разрушаю его жизнь. Я пытаюсь дать ей смысл.

Она усмехнулась.

— Смысл? Ты хочешь перевернуть систему, которая держится веками. Это не смысл. Это самоубийство.

Я посмотрела на неё долго.

— Если тебе так страшно, почему ты не уйдёшь?

Она замерла. В её глазах мелькнуло что-то — злость, страх, может быть, обида.

— Потому что я люблю его, — сказала она тихо. — А он любит тебя. И это убивает меня больше, чем любая пуля.

Она вышла, оставив меня с её словами.

Вечером я рассказала Кайо.

— Она ревнует, — сказал он, не глядя на меня. — Это не новость.

— Она сказала, что любит тебя.

— Она говорит много чего. — Он помолчал. — Иза, я проверял её. Всё, что можно. Она не связана с Алмейдой, с Фонсекой, с бандами. Она просто... женщина, которая хочет быть рядом.

— Или очень хорошая актриса.

Он посмотрел на меня.

— Ты не доверяешь ей.

— Я не доверяю никому, кроме тебя. И это не лесть. Это факт.

Он кивнул.

— Тогда будем осторожны. Вместе.

На следующий день произошло неожиданное. Меня пригласили на ток-шоу, самое рейтинговое в стране. Ведущий был известен своими провокациями, но его аудитория — миллионы. Я согласилась. Кайо был против, но я сказала: «Если я откажусь, они скажут, что я испугалась. А я не могу позволить им думать, что я боюсь».

В студии было многолюдно. Я сидела в кресле напротив ведущего, чувствуя, как камеры направлены на меня. В зале — политики, журналисты, обычные люди.

— Изадора, — начал ведущий, — ваша статья вызвала шквал критики. Вас называют врагом государства, коммунисткой, даже террористкой. Что вы на это скажете?

Я улыбнулась.

— Я скажу, что если предложение дать детям из фавел право на образование — это терроризм, то я — террористка. Если желание, чтобы матери не боялись за своих сыновей, — это вражеская деятельность, то я — враг. Но я предпочитаю называть это человечностью.

Зал зашумел. Ведущий не ожидал такого напора.

— Вы предлагаете легализовать траффик, — сказал он, заглядывая в заметки. — Это же безумие!

— Я предлагаю перестать делать из траффика единственную экономику фавел. Пока в трущобах нет легальной работы, люди будут торговать тем, что даёт деньги. Если вы считаете, что лучше оставить всё как есть — скажите это матерям, чьи дети умирают от веществ и пуль.

Он не нашёлся, что ответить. Я продолжала:

— Моя программа — это не революция. Это просто возвращение долгов. Элита Конкисты десятилетиями наживалась на трущобах. Пора платить по счетам.

После эфира меня ждала машина. Кайо был внутри. Он не сказал ни слова, только взял за руку.

— Ты была великолепна, — сказал он, когда мы отъехали.

— Я была честна.

— Это одно и то же.

Мы ехали молча, и я чувствовала, как напряжение отпускает. Но ненадолго. Зазвонил телефон. Номер был незнакомый.

— Изадора Феррейра? — Голос был искажён, явно через синтезатор.

— Да.

— Вы много говорите о справедливости. Но справедливость — это когда каждый получает по заслугам. Ваша мать получила. И Вы получите.

Трубка замолчала. Я смотрела на телефон, чувствуя, как Кайо сжимает мою руку.

— Это был за голос? — спросил он.

— Угроза.

— От кого?

— Не знаю. Но они хотят, чтобы я испугалась.

— И ты?

Я подняла глаза.

— Я уже напугана. Но это не остановит меня.

Кайо обнял меня, прижал к себе.

— Я не позволю им тронуть тебя.

Я знала, что он говорит правду. Но я также знала, что мы играем в игру, где правила меняются каждую минуту. И теперь я была не просто пешкой. Я была игроком. И ставки были выше, чем когда-либо.

Вечером, когда я сидела в своей комнате и набрасывала план следующей статьи, в дверь постучали. Вошёл Пауло.

— Иза, — сказал он, оглядываясь. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Насчёт Клаудии.

Я замерла.

— Что?

— Я следил за ней, как ты просила. Сегодня, пока ты была на ток-шоу, она звонила кому-то. Номер я не определил, но разговор был странный. Она говорила: «Она слишком далеко зашла. Нужно что-то делать».

Я сжала ручку.

— Ты уверен?

— Я слышал своими ушами. Но Кайо... он не поверит. Он уже проверял её.

— Оставь это мне, — сказала я. — И никому ни слова.

Пауло кивнул и вышел.

Я сидела, глядя на закрытую дверь. В голове крутились слова Клаудии: «Она слишком далеко зашла». И её лицо, когда она говорила, что любит Кайо.

Если она предатель, — думала я, — то действует не из-за денег. Она действует из ревности. А ревность — самое опасное оружие.