Глава 8. Нормальная жизнь

Лицей Святой Елены стоял на вершине холма, откуда Палмерайс был не виден. Его закрывали эвкалипты, аккуратные живые изгороди и стена, о которой никто не говорил, но все знали, что она есть. Здесь пахло иначе: не горелым маслом и сыростью, а свежескошенной травой, лимоном и чем-то сладким, похожим на ваниль. Три года я не могла привыкнуть к этому запаху.

Пансионат находился в старом особняке на территории лицея. Белые стены, высокие окна, полы из светлого дерева. Моя комната была на втором этаже, с видом на фонтан, который работал даже зимой. У меня была кровать с чистым бельём, письменный стол, настольная лампа и шкаф, в котором висела форма — серая юбка, белая блузка, синий пиджак с гербом. В первый месяц я каждый день трогала эту форму, не веря, что она моя.

Кайо устроил всё через Фонсеку. Директору сказали, что я — дочь крупного инвестора из другого штата, что мне нужно тихое место и полный пансион. Денег Кайо заплатил столько, что директор не задал лишних вопросов. Я получила документы без упоминания фавелы, без намёка на то, откуда я пришла.Я смотрела на свидетельство о рождении, где стояло моё имя, и чувствовала себя самозванкой. Изадора Феррейра и Кайо да Силва.

Мы не были родственниками: ни по крови, ни юридически. Жуан, отец Кайо, не женился на моей матери. По закону мы просто люди, которые живили в одном доме.

Первые полгода я боялась, что меня раскроют. Что кто-то узнает акцент, манеры, что-то, что выдаст во мне чужую. Но моя прошлая жизнь, жизнь Анны, оказалась здесь полезной. Я знала, как держаться за столом, как говорить с учителями, как одеваться — даже в форме чувствовалась разница между той, кто носил её с рождения, и той, кто надел впервые. Я училась быстро. Стирала своё прошлое, как стирают грязь с рук.

К концу первого года я стала своей. Не совсем, но достаточно, чтобы никто не смотрел с подозрением.

Подруги появились не сразу. Я привыкла быть одной, наблюдать, слушать, не раскрываться. Но в лицее, где все живут в пансионате, одиночество заметно. Ко мне подселилась Марина — дочь владельца сети супермаркетов, девочка с веснушками и вечным насморком, которая говорила так быстро, что я не всегда успевала за ней. Она полюбила меня за то, что я умела молчать. Ей нужно было выговориться, мне — слушать.

— Ты какая-то странная, — сказала она однажды, когда мы лежали в темноте после отбоя. — Как будто ты уже всё знаешь. Как будто тебе неинтересно.

— Мне интересно, — ответила я. — Просто я тихая.

— Тихие — те, кому нечего сказать. А ты... ты как будто боишься сказать лишнее.

Я не ответила. Марина была умнее, чем казалась.

Через год у меня появилась компания. Марина, Фернанда — дочь адвоката, тихая и начитанная, и Беатрис — из семьи военных, высокая, резкая, которая смеялась громче всех и никого не боялась. Мы делали домашние задания вместе, ходили в кафе в городе по выходным, обсуждали учителей, мальчиков, будущее.

Будущее. Для них оно было расписано на годы вперёд: университет, стажировка в компании отца, свадьба с сыном партнёра, дети. Для меня будущее было тем, что я строила сама, кирпичик за кирпичиком, втайне от всех.

Я училась лучше всех в классе. Не потому, что была умнее — потому что мне нужно было быть лучшей. Оценки, рекомендации, связи — всё это было билетом. Билетом туда, куда не ходят поезда из Палмерайса.

В конце первого года я узнала о программе стипендий для студентов из малообеспеченных семей. Ирония была в том, что я как раз подходила — по документам я была дочерью инвестора, но Кайо обещал уладить. Я готовилась к вступительным экзаменам в университет, не пропуская ни одной дополнительной лекции.

— Ты слишком много учишься, — жаловалась Марина. — У нас есть жизнь, знаешь ли.

— У меня есть цели, — отвечала я.

— Какие?

Я улыбалась и переводила тему.

В выходные я возвращалась в Палмерайс. Автобус шёл сорок минут, но эти сорок минут были путешествием между мирами. Сначала широкие улицы, деревья, чистые тротуары. Потом дома становятся ниже, деревья реже, грязь — гуще. И наконец — запах. Тот самый, от которого я отвыкала за неделю и который снова врезался в ноздри, как пощёчина.

Лурдес встречала меня на базе. Она постарела, но всё так же работала в баре, отказываясь от помощи Кайо.

— Я не хочу сидеть на шее у сына, — говорила она. — У меня есть руки, есть голова. Пока могу — работаю.

Я не спорила. Я знала, что работа для неё — это способ не сойти с ума. Без неё она осталась бы в комнате на базе, глядя в стену и вспоминая Жуана, который год назад нашёл свою смерть в пьяной драке. Она не плакала. Только сказала: «Наконец-то».

Кайо забирал меня от автобуса сам. Это было его правилом: никаких посторонних, никакой случайности. Он приезжал на чёрном джипе, всегда один, и мы ехали молча. Всю дорогу.

За три года он изменился. Стал старше, тяжелее. Лицо заострилось, в глазах появилась глубокая, неподвижная усталость человека, который держит в руках слишком много и не может отпустить. Он стал богаче — новые машины, новые люди, новые связи. Он уже не просто глава банды, он был кем-то вроде теневого мэра Палмерайса. К нему приезжали советники, бизнесмены, даже один депутат — не из высшей касты, но из тех, кто к ней приближался.

— Ты похудела, — сказал он в очередную субботу, когда я села в машину.

— В лицее хорошо кормят.

— Ты редко ешь.

Я не ответила. Он был прав. В лицее я ела через силу, чувствуя, как каждый кусок встаёт поперёк горла. Это было не тело — это была память. Тело помнило голод, и когда еды было много, оно отказывалось её принимать.

— Как учёба? — спросил он.

— Хорошо. Скоро экзамены.

— Поступишь?

— Поступлю.

Он кивнул, глядя на дорогу.

— Я говорил с Фонсекой. Он может помочь с документами, если нужно.

— Не нужно. Я справлюсь сама.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Ты не хочешь принимать мою помощь?

— Я хочу быть самостоятельной.

— Ты живёшь на мои деньги.

— Я учусь на твои деньги. Это разные вещи.

Он замолчал. Я знала, что этот разговор рано или поздно случится. Кайо не любил, когда я напоминала ему, что между нами есть дистанция. Для него я была сестрой, которую он вытащил из грязи. Для меня он был тем, кто убил Марсело и кто держал меня на коротком поводке, даже когда отпускал.

На базе я шла к себе, переодевалась, помогала Лурдес на кухне. Вечером, если Кайо был свободен, мы ужинали втроём. Это было наше семейное время, которое он выкраивал из расписания, полного встреч, звонков, переговоров. Я видела, как он старается. И это было хуже, чем если бы он не старался вовсе. Потому что за каждым его жестом я чувствовала: он пытается удержать меня. Не как сестру — как что-то своё, что ускользает.

— Ты слишком много времени проводишь в городе, — сказал он однажды за ужином. — Твои подруги, твоя учёба... Ты забываешь, откуда ты.

— Я не забываю, — ответила я, не поднимая глаз.

— Тогда почему ты смотришь на меня так, будто я чужой?

Я подняла голову. Лурдес замерла с тарелкой в руках.

— Потому что ты чужой, — сказала я тихо. — Для них. Для моих подруг, для учителей, для людей, с которыми я учусь. Если они узнают, кто ты, они перестанут со мной разговаривать.

— И что? Тебе нужны эти люди?

— Мне нужна будущая жизнь. А ты — часть прошлой.

Он отодвинул тарелку.

— Ясно.

Он встал и вышел. Лурдес посмотрела на меня с укором.

— Зачем ты так, Иза? Он же любит тебя.

— Любовь не должна быть клеткой.

Она ничего не сказала, только покачала головой.

В ту ночь я не спала. Сидела на подоконнике, как раньше, смотрела на двор, где люди Кайо играли в карты. Он был у себя, свет горел до утра. Я знала, что он думает. О том, что я ухожу. О том, что он теряет контроль. О том, что нужно что-то делать.

Через неделю Фонсека пригласил Кайо на ужин в честь подписания нового контракта. Место — ресторан в центре, закрытый, для своих. Кайо взял меня с собой. Я была в форме — не было времени переодеться, и я решила не менять.

— Ты выглядишь как одна из них, — сказал он, когда мы подъезжали.

— Я и есть одна из них. На время.

Он ничего не ответил.

В ресторане были Фонсека, его жена, Алмейда с отцом — старым сенатором, которого я видела только по телевизору, и ещё несколько человек, чьи лица мелькали в новостях. Я знала их всех. Они не знали меня.

Кайо представил меня как сестру. Сенатор посмотрел с любопытством, Алмейда — с усмешкой.

— Та самая девочка из аптеки? — спросил он, когда мы сели.

— Та самая, — ответила я.

— Теперь учится в лицее, я слышал. Святой Елены? Камила о тебе рассказывала.

— Камила — милая девушка.

— Она говорила, что ты лучшая в классе. Готовишься к университету?

— Да.

— И куда хочешь?

— На политологию.

Он поднял бровь. Фонсека усмехнулся.

— Политология? В нашей стране? Смелый выбор.

— В каждой стране политика — игра, — сказала я. — Нужно просто знать правила.

Сенатор Алмейда посмотрел на меня с новым интересом.

— Умная девочка. Жаль, что вы, дон Кайо, держите её в тени. Такие мозги нужно использовать.

Кайо положил руку на стол, рядом с моей. Не касаясь, но так, чтобы все видели.

— Моя сестра сама решает, что ей делать.

— И что же она решила? — спросил сенатор.

Я посмотрела на Кайо. Он смотрел на меня.

— Я решила, что хочу жить в мире, где у меня есть выбор, — сказала я.

За столом повисла тишина. Потом сенатор рассмеялся.

— В нашем мире всегда есть выбор, дорогая. Просто не всем он доступен.

— Значит, нужно сделать его доступным, — ответила я.

Кайо молчал. Но я чувствовала, как напряжены его пальцы.

После ужина, когда гости разошлись, мы остались в машине. Кайо не заводил двигатель.

— Ты говорила с ними, как равная, — сказал он. — Они заметили.

— Я и есть равная. По уму, по знаниям. Всё остальное — только деньги и связи.

— У тебя есть и то, и другое.

— Благодаря тебе. Я не забываю.

— Забываешь. — Он повернулся ко мне. — Ты смотришь на меня, как на человека, который тебе мешает.

— Ты мешаешь, — сказала я честно. — Не потому, что ты плохой. Потому что ты хочешь, чтобы я оставалась той, кем была. А я хочу стать другой.

Он долго молчал. Потом завёл машину.

— Я тоже хочу стать другим, — сказал он, когда мы выехали на трассу. — Но это не значит, что я должен отречься от того, кто я есть.

— Ты не отрекаешься. Ты идёшь вверх. Смотри, кто сегодня был за столом. Сенатор, крупные бизнесмены. Ты уже не просто бандит из фавелы.

— Для них я всегда буду бандитом из фавелы. Просто полезным.

— А для меня?

Он промолчал.

В следующие месяцы Кайо стал появляться среди касты чаще. Фонсека ввёл его в свой круг, и оказалось, что этому кругу нужен человек, который контролирует Палмерайс и готов сотрудничать. Кайо был идеальным вариантом — умный, расчётливый, не жадный до внимания. Он появлялся на благотворительных вечерах, на закрытых ужинах, на встречах, где решались вопросы, о которых не писали в газетах.

Я видела его там. Мы сталкивались в холлах, перекидывались парой слов, расходились. Для посторонних мы были просто знакомыми, случайными. Никто не знал, что мы из одного дома, из одной крови.

— Ты стал своим, — сказала я однажды, когда мы встретились возле отеля, где проходила какая-то конференция.

— Своим не становятся, — ответил он. — Просто перестают быть чужими.

Он был в костюме, чисто выбрит, с дорогими часами на запястье. Если бы я не знала, кто он, я бы приняла его за одного из них. Но я знала. И видела, как он держится — с тем же напряжением, что и в первый раз, три года назад. Он был хищником, который научился носить шкуру овцы, но не стал от этого менее опасным.

— Ты боишься, — сказала я.

— Чего?

— Что они узнают тебя настоящего.

Он усмехнулся.

— Они никогда не узнают меня настоящего. Потому что настоящего я показываю только тебе.

Я не знала, что ответить.

В лицее готовились к выпускному. Мы с Мариной, Фернандой и Беатрис сидели в моей комнате, обсуждали платья, причёски, мальчиков. Я слушала вполуха, думая о другом.

— Ты какая-то отстранённая, — заметила Беатрис. — Что случилось?

— Ничего. Просто думаю.

— О чём?

— О том, что будет после.

Марина вздохнула.

— После мы поедем в университет, будем встречаться по выходным, а через десять лет соберёмся на моей свадьбе и будем вспоминать, как мы тут дурачились.

— У тебя всё расписано, — улыбнулась я.

— А у тебя нет?

— У меня не всё.

Они не знали моего плана. Никто не знал.

Я собиралась уйти. Из Палмерайса, из этой жизни, из всего, что держало меня здесь. Я поступлю в университет, получу стипендию, найду работу. Я стану тем, кем была когда-то — аналитиком, стратегом, человеком, который знает, как работают системы. Но теперь я буду делать это здесь, в этом мире, который был мне чужим и стал своим.

Кайо не знал. Или знал, но не говорил. В последние месяцы он стал мягче со мной — привозил подарки, которые я не просила, спрашивал об учёбе, о подругах. Он старался быть братом. Но я чувствовала, что это только внешнее. Внутри он сжимал кулаки, готовясь меня отпустить.

— Ты станешь кем-то большим, чем мы, — сказал он однажды, когда вёз меня в лицей после выходных.

— Я стану кем-то, кто может помочь.

— Помочь? Кому? Нам?

— Всем. Вам, маме, Палмерайсу. Если я получу власть — настоящую, не ту, что держится на стволах, — я смогу изменить правила.

Он усмехнулся.

— Ты наивна, Иза. Власть не меняет правил. Она просто даёт тебе возможность не подчиняться им.

— Значит, я не буду подчиняться.

Он остановил машину перед воротами лицея. Я уже взялась за ручку, когда он сказал:

— Я горжусь тобой.

Я обернулась. Он смотрел прямо перед собой, лицо неподвижное.

— Я всегда гордился. Даже когда ты была маленькой и ненавидела меня.

— Я не ненавидела.

— Ненавидела. И правильно делала.

Я не знала, что сказать. Я вышла из машины, и он уехал, не оглядываясь.

В тот вечер я сидела на подоконнике в своей комнате в пансионате, смотрела на фонтан, который подсвечивался зелёным, и думала. Свет в конце тоннеля был близко. Я видела его — университет, свобода, будущее. Но между мной и этим светом стоял Кайо. Не как враг — как тень, которую нельзя отбросить.

Я уйду, — думала я. — Но я вернусь. Когда смогу изменить то, что он не может.

Я заснула под шум фонтана, и мне снился Палмерайс — грязный, шумный, опасный.