Глава 92 · Сёстры и братья

Вот он сидит на два стула ближе к окну. Бар уже почти пуст — время давно перевалило за полночь, и все, кто искал счастья в женских руках, давно разбрелись по номерам и получили своё. Только этот всё ещё здесь… Сержант Клаус Бёлер. Командир третьей эскадры. Один из первых претендентов на должность капитана в случае, если капитану Талеру лучше так и не станет.

Странно. Так много людей погибло, а мы вот так легко сидим в кабаке и надираемся. И думаем вовсе не о тех, кто не вернулся. Мы думаем о том, что сами мы всё ещё здесь и можем ещё одну ночь трахать девочек и пить сладковатый местный бренди.

Клаус Бёлер никогда мне не нравился. Не потому, что он мой основной конкурент, нет. Он другой. Слишком манерный. Слишком много говорит о чести. А может, это просто въевшееся в кожу презрение к тем, кто родился с серебряной ложечкой в зубах.

Но нас двое. И женщин больше нет. Так что я просто подхожу к нему и салютую стаканом.

Клаус колеблется. Это видно по тому, как сверкают его глаза. Он тоже не любит меня и никогда не любил. Но нас двое. И больше здесь никого нет.

Он тоже отдаёт мне салют.

— Как настроение перед боем, лейтенант? — спрашивает он.

— Хреново, — морщусь. — Не хочу идти на смерть с новым командиром.

Бёлер пожимает плечами и смотрит в окно.

— Талер ещё может поправиться.

— У него дыра в башке, — прерываю его. — Если он и поправится, то сможет только глотать кашку.

Бёлер молчит. Ну и пусть молчит. Молча пить куда проще. Уже жалею, что подошёл к нему и почти готов встать, когда он вдруг ставит стакан на стойку и протягивает мне руку.

— Ты же думаешь, что станешь новым капитаном, — говорит он.

Теперь уже я пожимаю плечами.

— У тебя больше шансов, — отвечаю честно. Начальство любит вот таких.

— Хочу предложить уговор, — продолжает он, — кто бы ни стал командиром, давай будем прислушиваться друг к другу.

Смотрю на него в недоумении. Мы никогда не были друзьями. Но эта сделка… В ней есть смысл. «Прислушиваться» — это не так уж много. И в то же время не мало.

— Хорошо, — пожимаю протянутую ладонь.

* * *

Сжимаю кулаки так, что белеют костяшки пальцев. Чёртов Саммерс. «Я обещал Мартинке эрханские туфли». Если бы его не избили до полусмерти на этом проклятом Артагоне, то убил бы его сам.

— Нельзя нарушать перемирие, — Сидзуити как всегда спокоен. Сидит, сложив руки на столе, и не шевелит даже бровью. Как будто не понимает. Моего человека убили. Моего помощника. Как будто сам он не знал Саммерса. Да если бы, чёрт бы его побрал, и не знал…

— Ретт, он сам виноват.

Будто читает мои мысли.

Перевожу взгляд на Клауса. Краем глаза вижу, как мелькает злость на вечно спокойном лице Танаки.

— А ты что скажешь?

Бёлер пожимает плечами. Как обычно манерно, будто снимается в кино.

— Надо отомстить.

— Ретт…

Жестом руки прерываю Сидзу. Он и сам знает, что я его понял. И так же знает, что я не хочу прощать.

Танака только трёт уставшие глаза.

Я смотрю на Клауса.

— Предъявить ультиматум. Пусть выдадут виновных.

— Не выдадут.

Мы оба знаем, как относится Эрхан к нам. Как к грязи. Недоразвитым приматам, которых можно убивать уже потому, что они дикари.

Я включаю коммуникатор на руке.

— Всем занять посты. Боевая готовность — три минуты! — После паузы, — Враг должен знать, что значит нам врать.

* * *

— Дома…

Клаус глупо улыбается и я чувствую, что вторю его улыбке. Хотя это не мой дом. На Земле я не был никогда и теперь даже не знаю куда пойти. Просто мне некуда было лететь. Керена погибла, да и чёрт бы с ней. Не знаю, почему так тянет в груди. Я никогда не любил этот мир.

— Какие планы? — стараюсь говорить беззаботно. Три дня без стальных стен вокруг и стального потолка над головой, чем не повод для радости?

Клаус достаёт из нагрудного кармана сигаретку и прикуривает, небрежно щёлкнув зажигалкой.

— Есть одно место, — подмигивает мне.

Поднимаю бровь.

— Пошли.

Он тащит меня к стоянке и уже по дороге объясняет.

— Когда папа, — он говорит это слов странно, с придыханием и ударением на второй слог, и мне остаётся только морщиться от его странного акцента, — когда папа переехал в Париж мне было пятнадцать. Мы жили в старинной квартирке на втором этаже прибыльного дома. На первом — хозяйка, а на третьем — семья де Мортен. Мать и две дочки. Отец их, кажется, служил. Констанс и Жозефин. Одной было четырнадцать, другой шестнадцать. Обе красотки, просто блеск. Де Мортен прислали мне приглашение на день рождение матери, — тут он разворачивается и подмигивает мне, — там будут обе. Но зачем мне две?

Ухмыляюсь, усаживаясь за руль. Это привычка. Клаус секунду смотрит на меня с каким-то напряжением, а затем забирается на соседнее сиденье.

— Так что?

— Ну, не знаю, — протягиваю я, выруливая на аэростраду. Скашиваю на Клауса глаза, — а они не слишком… хм… старомодных взглядов?

Клаус фыркает, вновь становясь нормальным человеком, и я наконец понимаю, что всё это время он попросту придуривался, изображая из себя какого-то героя, о котором я не читал.

— Ни разу, — говорит он, — да и… Не обижайся, Ретт, на тебя серьёзные планы строить смысла нет.

Мне не нравятся последние слова, но я молчу.

* * *

Клаус сидит в баре и глушит виски, будто бы ему не надо завтра утром быть на посту. Смотрю на него какое-то время, пытаясь понять, что значит такой внезапный загул. Затем подхожу и сажусь напротив. Отбираю бутылку и отставляю в сторону, предоставив ему пялиться на опустевший стакан.

— Говори.

Клаус косится на меня с непонятной враждебностью, а затем его будто бы прорывает. Из его долгой и сбивчивой речи, обильно скрашенной пьяным бредом, понимаю, что Катерина де Мортен объявлена банкротом.

Пожимаю плечами. Мне не понять несчастья людей, у которых отбирают то, что никогда не принадлежало им.

Получаю в ответ ещё одну порцию неразборчивых упрёков и жалоб, которая заканчивается вполне внятно произнесённой фразой:

— Я не женюсь на ней. Понимаешь? Никогда не женюсь. Она выйдет за того, у кого будут деньги. Точка.

Это внезапное признание вызывает у меня лишь раздражение.

— Будешь так надираться — конечно не женишься. Кто тебе мешает делать деньги, Клаус? У тебя есть всё, чтобы взять хороший старт.

— Я не могу.

— Что, голубая кровь не позволяет? Посмотри, сейчас закончится война. К твоим землям прибавятся трофейные территории на Альтере.

— И что мне с ними делать?

— Сам подумай. Аристократ, — не удержавшись, последнее слово почти выплёвываю и, вздернув его за плечо, тащу к выходу.

* * *

— Кто-то должен это сделать, Ретт.

Смотрю на Клауса, как мне кажется, с осуждением, но то ли у меня выходит плохо, то ли он попросту не хочет замечать.

— Война не может длиться вечно. Сейчас она не нужна никому, ни Эрхану, ни нам.

Не думаю, что в моём лице что-то меняется. Последнее время я часто слышу от Клауса такие разговоры и отлично понимаю, откуда они берутся.

Клаус устал. Констанс не хочет ждать, пока он уйдёт в отставку. Её тоже можно понять… В каком-то смысле.

— Чего ты хочешь от меня? — спрашиваю мрачно, потому что вот этого я уже понять не могу. — Надумал ввязаться в восстание? Я не держу. Только это глупо, Клаус. Глупо и подло.

— А разрушать собственную страну — не подло?

Вздыхаю.

Если он устал от войны, то я устал вот от этих разговоров, бессмысленных и бесконечных.

— Президент не хочет идти на уступки. Разве ты сам не говорил, что мы не должны показывать слабость?

— Времена изменились, Ретт. Ты обещал прислушиваться ко мне — так вот, теперь обещай ещё и подумать. У нас один из мощнейших кораблей во флоте. Если мы выступим на стороне борцов за мир, то… — он демонстративно сжимает кулак, ломая оказавшуюся в пальцах зубочистку. — Просто обещай подумать, — повторяет он.

— Обещаю, — говорю устало, — я подумаю.

* * *

Звонок. Просыпаюсь и понимаю, что за окнами ночь. Телефон трезвонит не переставая, пока я пытаюсь отыскать его среди бумаг на письменном столе.

— Да.

— Она умерла.

Меня, наверное, должен был прошибить холодный пот от такого сообщения, произнесённого мертвенно холодным голосом в ночной темноте.

— Клаус… — вздыхаю.

Он больше ничего не говорит, и я тоже молчу. А что я могу сказать? Констанс была… Она была той, кто должен умереть молодой. Мне не хочется думать об этом, но Жози такая же. Они разрушают себя и других. Используют малейший повод, чтобы приблизить собственную смерть. Для Жози это мужчины. Она будто бы играет с огнём, наслаждаясь моей яростью, и если бы я не любил её с такой силой, то, наверное, давно уже убил бы сам. У Констанс был кокаин. Кто научил этих благородных девочек этому яду — я не знаю.

— Клаус, иди спать.

— Не могу. Может…

— Нет, Клаус. Тебе не надо пить. Просто иди в постель, закрой глаза и не думай ни о чём.

Долгое молчание в трубке.

— Я попробую.

* * *

Ретт вышел из машины и, захлопнув дверь, направился ко входу в небольшой подвальчик, дверью выходивший на набережную. Почему-то так повелось, что они с Клаусом для личных разговоров всегда встречались именно тут. Ретту нравилась атмосфера — здесь не было дорогих шлюх и богатых испорченных детишек. Здесь вообще мало кто бывал, и можно было поговорить спокойно, не опасаясь разглядеть в полумраке знакомые лица.

Он спустился по ступенькам, открыл дверь и, войдя в зал, без особого труда отыскал взглядом Бёлера, сидевшего за столиком сбоку спиной к стене.

На другом конце зала расположилась весёлая компания молодых ребят, что-то бурно обсуждавших. В остальном зал был пуст.

Ретт подошёл к стойке, знаком показал на пиво, а затем, подумав, покачал головой и остановил бармена.

— Кофе. Просто кофе.

Тот кивнул и попросил подождать, а Ретт подошёл к Бёлеру и опустился напротив.

— Ну, — начал Ретт.

Бёлер покрутил в пальцах стакан виски, но пить не стал.

— К тебе пришли, — произнёс он, явно также не желая первым начинать разговор.

— Да. К тебе, как я понимаю, нет.

— Тебе предложили сделку? — Бёлер сделал вид, что не замечает спрятанный в словах Ретта вопрос.

— Да, — сказал Ретт ровно, пытаясь в полумраке разобрать выражение лица Клауса, — предложили.

— И ты меня сдашь?

Ретт посмотрел на него изрядной долей удивления, но промолчал.

— Что будем делать? — спросил он, игнорируя вопрос.

Бёлер снова покрутил стакан в руках. Потом приподнял его и снова аккуратно поставил на стол.

— Ретт, я хотел сказать… — он замолк.

Ретт подождал немного, а затем произнёс:

— Так говори.

Бёлер усмехнулся и покачал головой.

— Помнишь Констанс?

— Конечно, — Ретт постарался ответить мягко, как мог, хотя внезапное желание Бёлера погрузиться в воспоминания ничуть не обрадовало его.

— Знаешь… Тем вечером я думал, что уйду с Жозефиной. Ты должен был просто занять Конст, но… Ты ничего не делаешь по правилам, да, Ретт?

Ретт напрягся, собираясь встать, но рука Бёлера тут же поймала его запястье и прижала к столу.

— Ты пьян, — процедил Ретт. — Я пришёл говорить не о том, что было двадцать лет назад. У нас хватает проблем сегодня.

— Но проблемы, — задумчиво сказал Бёлер, — они имеют корни. Например, когда ты доверяешь не тому, кого знаешь всю жизнь, не тому, кто тебе отдал собственное счастье, а жалкому мальчишке, которого пригрел в своей кровати.

Ретт резко перехватил запястье Клауса и сжал с силой так, что на лице Бёлера отразилась боль.

— Заткнись, Клаус. Пока не поздно.

— Или что? Утащишь меня за собой в тюрьму? Почему бы тебе не сдать его? Разве не для этого он был нужен, а, Ретт?

Ретт отпустил руку Бёлера и без заминки впечатал кулак ему в скулу так, что Клауса отбросило назад к стене. За спиной громыхнули стулья, а хохот молодёжи стих, но Ретт не стал обращать на это внимания, сосредоточившись на Клаусе.

— Закрыли тему, — сказал он ровно. — Ты поможешь мне выбраться или мне решать проблему самому?

Бёлер потрогал скулу и усмехнулся.

— Я думал, если выбить из него дерьмо, ты уймёшься. Если порвать его чёртову задницу, которую он и без того подставлял всем, кроме тебя.

Ретт замахнулся для нового удара, но не успел. Чьи-то руки перехватили его локти, завели за спину и оттащили назад.

Ретт рванулся, пытаясь высвободиться, но не смог. Его оттащили ещё на полметра, а Бёлер тем временем достал пистолет и прицелился.

— Надо было это сделать пять лет назад.

Ретт подавил недоумение, смешанное с нежеланием верить в то, что происходило перед глазами и произнёс спокойно, как мог.

— Мы посреди города, идиот. Выстрелишь — и завтра же тебя посадят.

— Я не стрелял, — сказал Клаус ровно, — такое бывает. Нервы не выдерживают, и кто-то пускает пулю себе в лоб.

Ретт расслабился, приготовившись резко рвануться ещё раз.

В следующий миг дверь хлопнула, и раздались сразу два выстрела. Один — от спущенного курка Бёлера, другой — со стороны входа.

Уже чувствуя, как пуля входит куда-то в живот, Ретт рванулся последний раз, высвободился и дотянулся до выпавшего из рук Бёлера револьвера. Сам Клаус обмяк и сползал по стене, но времени понять причину не было. Ретт попытался развернуться, собираясь выстрелить в его сообщников, но не успел. В них уже стреляли от входа, и те отстреливались в ответ. Он сам рванулся к двери, стараясь не попадать на линию огня, но не рассчитал сил, потому что ещё одна пуля ужалила его в спину. Будто в бреду он увидел мелькнувшее совсем рядом серое в тусклом свете редких ламп лицо Танаки, а потом темнота стала непроглядной и сознание затопила боль.