Глава 32

Я смотрела в потолок, сложив на груди тощие руки.

Не хочу, чтобы он приезжал. Не хочу его видеть.

Моего Андрея, которого любила, ждала, дорожила и считала близким. Не хочу. Потому что больно. Эта смска не удивила. Я заблокировала номер, чтобы секретарша больше не писала, и лежала, не отвечая на звонки, хотя телефон разрывался.

Не могла.

В глубине души я допускала такую вероятность. Он убил наших врагов, обеспечил спокойную жизнь мне и дочери, ушел на дно. Сделал все, как обещал. А вот о верности речи не было.

Он меня не любил, и не скрывал этого.

Конечно, за этот срок у него кто-то был. Но одно дело думать, а другое — узнать от соперницы. Я понимаю, зачем девушки пишут такое. Она решила, я настоящая жена и хочет занять мое место. Вот и все.

Ну и шла бы на мое место, дрянь…

Я закусила губу, и пообещала себе не плакать, когда дверь распахнулась.

Андрей вошел, оглядел меня — маленькое привидение на кушетке под белой простыней, и выдохнул. Не заметил, как блестят в темноте мои глаза.

— Где Аня?

— В соседней палате, — почти беззвучно прошептала я.

Он не поверил на слово, вышел, проверил и вернулся. Устало сел в кресло, и опустил голову. Взгляд остановился на телефоне, лежащем на тумбе.

— Почему трубку не брала?

— Отдыхала, — я закусила губу, поняв, как трудно признаться.

Взгляд потерял фокусировку. Мысленно я вернулась в злополучное сообщение. Представляла, что они вместе — Олеся и мой Андрей. Боже, не верю в это…

— Что случилось? Чем ты расстроена? Тебя кто-то обидел?

— Мне написали… — произнесла я, глядя в пустоту.

Не могу смотреть ему в глаза.

— Что тебе написали? — обеспокоился он, и схватил телефон.

Сердце чуть не остановилось — он соображал быстрее, чем я. Как тогда, когда Андрей сам нашел тест на беременность, пока я мямлила, пытаясь объяснить, что у нас будет ребенок.

— Это правда? — только и смогла я спросить.

Он бегло прочел смску секретарши, застыл, и медленно перечитал строчку за строчкой.

— Лена… — выдохнул он, с состраданием взглянув мне в глаза.

В зрачках была знакомая глубокая темнота. Вины во взгляде не было, и я прикусила губу, чтобы не заплакать.

— Правда? — прошептала я. — У вас был роман?

— Нет.

— Тогда она врет? — я привстала, чтобы не терять с ним зрительный контакт. — Смотри в глаза, пожалуйста! Ты с ней встречался? Андрей, я ни в чем тебя не обвиняю…

На последней фразе голос задрожал. Хотя обещала себе — мы поговорим спокойно, не пролью ни слезинки. По сути мне нечего предъявить. Я ему не жена, не невеста, не девушка. Просто мать его ребенка. Даже заветных слов не слышала.

— У вас что-то было?

Он молчал, и этого было достаточно. Я легла на спину и закрыла лицо ладонями, чтобы Андрей не видел слезы.

— Лена…

Я ощутила, как проминается постель, когда он сел рядом. Андрей вкрадчиво взял меня за руку, отвел от лица и сжал влажную от слез ладонь.

— Не буду врать, — мягко сказал он. — Один раз было. Но я с ней не встречался, клянусь. Я разберусь с этим. Мне жаль, что ты узнала. Особенно жаль — что в такой момент. Она больше не придет, и писать тебе не будет.

Я зажмурилась. Говорят, настоящая боль проходит за секунды, а остальное — ее фантомы. Наглое вранье.

— Прости, — прошептал он. — Прости, Лен. Забудь, ладно? Я тебя прошу, не думай об этом.

Легко сказать.

— Мы были не вместе. Ты улетела, я остался. Я не знал, что мы снова встретимся.

Я кивнула через силу. Эмоции сильнее разума. Легче не стало, наоборот, хотелось выть волчицей от тоски и боли.

— Прости… — он поцеловал пальцы. — Как ты себя чувствуешь? Нормально? Сможешь встать?

— Зачем?

— Ночь я проведу с вами в больнице, — тихо сказал он. — Но утром придется уехать.

Что, опять в бегах? Снова прятаться по квартирам? Обо всем сказало его закрытое, уставшее лицо с перекошенным ртом. Асимметрия становится сильнее, когда Андрей нервничает.

Мы снова в беде…

— Не могу, — сипло от сдерживаемых слез сказала я. — Я же болею…

Как он это представляет? Я безумно устала, даже болезнь и ребенок ничего не меняют. Мне вновь предлагают взять себя в руки, наплевать на здоровье и ехать с ним и дочерью. Меня только утром на британский флаг порезали. И его вина в этом тоже была.

— Я не поеду. Уезжай без меня.

Спонтанное решение вонзилось как нож в сердце.

— Перестань, — тихо попросил он, не восприняв всерьез.

— Я устала! — отрезала я дрожащим голосом. — Прости, Андрей, просто устала!

Я расплакалась и шмыгнула носом. Хотелось орать в голос.

— Лена…

— А если мне станет хуже? И кто позаботится об Ане? В прошлый раз тебе помогли, кто поможет теперь? Прости, — повторяла я, давясь слезами. — Я не хочу с тобой ехать!

Андрей смотрел, как я рыдаю, размазывая слезы по щекам.

— Перестань, милая, — прошептал он, и бережно накрыл ладонью трясущееся плечо.

— Нет!

Боже, он был прав. Прав от первого до последнего слова, а я не верила. Прав, что не стоило от него рожать — плохой он отец. В быту, может, и хороший, а в перспективе плохой. И муж тоже хреновый. И жизнь с ним ад. Когда любишь, эта любовь накрывает тебя, как бархатным покрывалом, под которым тепло и уютно, даже если лежишь голым телом на колючках и холодной земле. Тогда с милым рай и в шалаше. Скажи еще недавно, что я его брошу сама — я бы не поверила. Но это было до моей операции, смски, до того, как я приспустила с носа розовые очки.

Сердце разлетелось на части.

— Я устала так жить… Так нельзя, Андрей. У нас растет дочь…

Он сжал мою руку.

— Мне жаль… — прошептал он. — Жаль, Лена, жаль, моя девочка…

Неразборчивый шепот, глаза, полные сострадания. Андрей сам твердил много раз: ты пожалеешь, через годы поймешь… А когда это случилось, от своей правоты чуть не подавился моей болью. Быть правым — это горько.

— Не плачь…

Я застонала сквозь слезы — обезболивающее отпускало, а может, это от стресса.

Кто бы знал, как одиноко и страшно было, хотя мужчина, которого я любила, держал меня за руку, и пытался успокоить. Но это словно биться в бетонную стену. Как бабочка бьет в стекло, постепенно себя разбивая. Мне к нему не пробиться.

Он за меня жизнь отдал. А сердце — нет.

— Я больше не могу! — заревела я в голос.

Андрей наклонился, укладывая обратно, когда я захотела встать, и словно попытался стереть ладонями страдальческое выражение с моего лица:

— Тише, не кричи, Лена, — влажный, пахнущий табаком рот, ткнулся мне в лоб, Андрей прошептал, прежде чем закончить поцелуем взасос. — Я люблю тебя.

Губы оказались солеными из-за моих слез. Насквозь солеными. Я забросила руку ему на шею, зажмурилась — от боли, тоски, и удовольствия. Прикосновение теплых губ — то, чего не хватало. После скандала, недомолвок, проблем — это то, по чему я соскучилась. Как успокаивает вкус табака, мяты и собственных слез… Вкус его поцелуя.

Он устало дышал, осторожно, но цепко держал за плечи, пока я не успокоилась.

— Я знаю, что тебе тяжело. Мы справимся. Справимся со всем вместе. Поедешь со мной? — прошептал он. — Поедешь?

— Поеду…

— Умница.

Ночь он провел в кресле. Я спала плохо, хотя вызвала медсестру, и мне вкололи обезболивающее. Несколько раз открывала глаза: смотрела на неподвижный силуэт Андрея в кресле. Голова запрокинута, на бедре ладонь, под которой лежал пистолет. Не знаю, спал он или думал всю ночь.

Мне снились плохие, тоскливые сны, а утром разбудила врач. После осмотра Андрей ушел поговорить с врачом. В коридоре раздался шорох, разговоры. Я настороженно прислушалась и приподнялась на локтях: кажется, ко мне не пускали няню с дочкой…

Я осторожно села и завернулась в больничный халат. Дверь приоткрылась, и я вытянула шею:

— Лена, — в палату заглянул Андрей с Аней на руках. — Сейчас принесут одежду, одевайся.

— Рано, слишком рано, Андрей Андреевич…

Пока врач уговаривала подержать меня под наблюдением еще немного, медсестра принесла вещи. Новые, у меня таких не было. Прямые брюки и футболка, вязаная кофта на пуговицах — лето уходило и стало прохладно. Здравствуй, осень. Я натянула белье и футболку, а дальше не смогла — сгибаться больно. Куда он меня тащит в таком состоянии?

Я похолодела от мысли, что останусь с дочкой вдвоем в таком состоянии.

— Андрей, — позвала я.

Он заглянул в палату. Понял, в чем заминка, передал Аню врачу — она вошла вместе с ним, опустился на колени и помог одеться. По очереди надел на меня белые носки и зашнуровал кроссовки.

— Идем, — подхватив дочь, он взял меня за руку и вывел в коридор.

— При любых проблемах сразу назад, — сказала врач.

За дверью нас ждала растерянная няня, а проем загородил охранник.

— Господин Глодов не предупреждал об отъезде. Куда вы направляетесь?

— Уйди с дороги, — руки были заняты нами, Андрей просто попытался его обойти, но охранник снова загородил путь. — Ты что, охренел?

Он остановился, глядя на здоровяка с неприкрытой агрессией. Обычно он не такой. Но бессонная ночь, усталость и обременение в виде нас с Аней, сделали Андрея злым. Я остановилась, неловко переминаясь с ноги на ногу. От страха заболел живот. Между мужчинами искрило от злости. Няня спряталась в палату. Врач испуганно наблюдала за развязкой — она могла вызвать охрану, но не сделала этого. Аня, почувствовав напряжение и неявную угрозу, расхныкалась.

— Отойди, — велел Андрей.

С ребенком на одной руке он выглядел не очень пугающим, и пистолет бы не успел вытянуть, не бросив дочь на пол, но охранник отступил, а когда мы прошли мимо, начал набирать номер.

Сдаст.

Не говоря ни слова, Андрей потащил нас по коридору. На парковке усадил в машину: меня на заднее сиденье, дочку отдал в руки. Автокресла не было и я побоялась представить, что буду делать, если мы попадем в аварию. Когда выезжал, на крыльцо вышел охранник с трубкой у уха.

Я встревоженно смотрела, как он провожает машину взглядом. Обернулась, баюкая дочку на руках. А ведь им ничего не стоит сдать Андрея властям. И все. Ему и нашему «вместе» придет конец. Глодову даже рук марать не придется.

Не потому ли мы уезжаем?

— Отвезу вас домой, потом куплю все, что нужно, — Андрей следил за зеркалами, словно боялся погони. — Если что-то не так, говори сразу, не терпи. Я что-нибудь придумаю.

Я промолчала, гладя Анюту по спине. Я еще слишком слаба: даже на руках ее не удержу, слишком она тяжелая.

Новый дом был за городом.

Не многоэтажка — именно дом. Не та развалюха, в которой мы жили, пока я была беременной, но и не роскошный особняк. Обычный деревенский домик, но хороший: с садом, высоким забором, и неплохим ремонтом.

Оставив нас в спальне, он смотался в магазин. Старался все быстро делать, был внимательным, но… Мы снова в бегах. Я поддалась ему. У меня возникло непреодолимое чувство конца. Как будто все решено и кончено было ночью в палате, когда я плакала и говорила: «Дальше без нас». Решение уже принято.

Он вернулся с сумками, заглянул в спальню, убедился, что с нами все в порядке и ушел забивать холодильник едой и лекарствами. Уставший, мрачный, но уже спокойный.

Затих.

Подождав, я взяла Аню за ручку, и мы вышли в коридор.

Андрей был в ванной, раздевался перед зеркалом. Снял рубашку, обнажив мускулистую спину и грудь, покрутился, пытаясь осмотреть тело. Плечо и лопатка в багровых ушибах, словно он упал. На груди огромная гематома с запекшейся кровью в центре.

— Что это?

— Травма от микрофона.

Он промыл рану — ничего серьезного. Умылся и стоял с закрытыми глазами, пока по лицу текла вода. Вымотался.

Жизнь с ним — как паутина.

Как я не хотела приезжать сюда с дочкой. Но я здесь. Как бабочка запуталась в паутине, и чем сильнее бьешься, тем меньше шансов вырваться.

— Давай поговорим, — предложила я. — О нашей жизни.

Андрей открыл глаза. Сморгнул капли воды с ресниц. Взгляд был замкнутым. Разговора не избежать и мы заранее знали, что ничем хорошим он не кончится.

— Давай, если хочешь.

— Я хочу? — переспросила я. — А тебе все равно? Андрей, меня вчера прооперировали… Мне нельзя было уходить из больницы.

— Я все купил. Мне дали выписку, сказали, чем тебя лечить. Если что, я найду врача. Я же нашел его в прошлый раз, так, Лена?

Он обернулся. Его задело, что я сомневаюсь. А я многое успела обдумать на больничной койке. Эта нелегкая ночь была самой трудной из всех, когда я принимала решение.

— Ты нам никто, — заявила я.

Андрей прищурился, складывая руки на голой груди. Я отвернулась, не знаю, что со мной, Андрей никогда не давал мне повода, но я его испугалась. Испугалась этих прищуренных глаз. Только не замолчала: поздно уже молчать.

— По документам ты нам никто. Если со мной что-то случится, как с этой внематочной, и меня не станет, Аня попадет в детский дом. Ты в розыске!

Эту фразу я выплюнула, словно кусок расплавленного олова. Она меня обжигала.

— Если со мной что-то случится, тебе не отдадут ребенка. Даже если захочешь забрать, не сможешь. Она останется сиротой. У нее даже шанса не будет на нормальную жизнь.

Он опустил взгляд: круглыми глазами Аня таращилась на отца.

Затем дочка увидела солнечных зайчиков на кухне, и смело пошагала туда. Я отпустила, когда она дернула ручкой. Смотрела, как дочка, не подозревая, о чем мы говорим, преследует солнечные блики, и сердце обливалось кровью.

Мы снова встретились взглядами. Я старалась смотреть жестко, хотя мне хотелось рыдать. Я его любила, правда любила, и видела, что он это знает и ему плохо.

Андрей не спорил — молчал.

— Ты слышишь?

— Я тебя понял, — сказал он. — Не продолжай. Я тебя понял, Лена.

Он отвернулся, туда, где Аня играла на полу солнечной кухни. Пока солнечной. Скоро похолодает, затем зима, а с ней — хандра и депрессия. Если вчера не показалось, он сказал, что меня любит. И кажется, его пришибленный, незлой взгляд, несмотря на все мои слова, говорит именно об этом.

Не выдержав, я подошла и прижалась щекой к его груди. Несмотря на обиды, непонимание и интрижку. Просто потому, что еще могу обнять.

— Что с ней будет, а? — прошептала я, и тихо расплакалась, цепляясь скрюченными пальцами за Андрея.

Ему нечего было ответить. Я видела: он хотел, просто не мог.

— Ты права. Абсолютно права, Лена. Она этого не заслуживает.