Глава 39

— Па-па?..

Тонкий голосок заставил меня обернуться. Аня в теплой пижаме и вязаных башмачках стояла в глубине коридора. С тревожной вопросительностью дочь смотрела, как я проверяю засов на двери. Мы собирались ложиться спать.

Аня решила, что вернулся Андрей, и я иду ему открывать.

— Чего ты вышла? — вздохнула я и, подхватив на руки, унесла ее в спальню.

Вопрос дочки вонзился острой иглой в сердце. Его неделю не было дома… С тех пор, как он ушел с Исаевым.

Надежда таяла с каждым днем.

Наверное, кольцо не давало мне уйти. Тонкий золотой ободок на пальце.

Я чувствовала себя его женой.

Была ею.

Он сказал уходить, если не вернется, но я оставалась в доме. На сколько был снят дом не знаю, но пока хозяин не заявился. Собрала деньги и документы — его паспорт тоже. Наготове держала вещи. Только не уходила, хотя с каждым днем становилось все холоднее. Решила — подожду еще немного. Мы с Аней могли жить здесь до первых заморозков.

— Давай спать… — я прилегла, сунув руку под щеку и начала напевать. — Баю-бай, моя малышка…

Песня в тишине старого дома звучала жутковато. В деревенской глуши одиночество чувствуется особо. Если не видишь людей, начинает казаться, что ты один на свете. Ночами было страшно. Я не выключала свет в кухне, а на крыльце лампочка горела всю ночь.

Включила я ее и сегодня.

Легла, задремала, и вдруг — стук в окно. Я подскочила, кутаясь в халат, затем тревожно выглянула из комнаты и подбежала к кухонному окну. Понятия не имею, что бы сделала, окажись, что это не он, но к стеклу прижимался лицом Андрей. Торопливо взмахнул рукой, показывая: «Открой».

— Боже… — прошептала я, и как сумасшедшая бросилась к двери, распахнула ее и выбежала босая на крыльцо.

Мы крепко обнялись. Я с упоением целовала колючие щеки, словно он с войны пришел. Не обращала внимания на холодные доски, на него — ледяного, словно долго пробыл на улице. В чужой одежде, и незнакомо пахнет. Оторвавшись, я жадно его рассмотрела. Даже говорить не могла от волнения.

Свет лампы давал желтоватый отблеск на лице. Колючий — весь зарос. На скуле жутковатый полузаживший рубец, рассеченная недавно бровь. Я оглядела его с ног до головы, заметила кровь на джинсах: он был в переделке… С наших губ срывался густой пар.

— Пойдем в дом… — позвала я.

Он двигался слегка хромая.

— Что с ногой?

— Швы разошлись… Не волнуйся.

— Швы?.. — переспросила я.

Ему накладывали швы… И на лицо тоже. Что с ним случилось, его же всего неделю не было? Но я выбросила любопытство туда же, куда отправляла все невысказанные вопросы. Вместо разговоров поставила закипать чайник — нам обоим нужно отогреться.

— Почему так холодно? Ты печку не разжигала?

— Я не умею дровами…

— Твою мать, — пробормотал он, я уловила, сожалеет, что ушел так надолго. — Вы без меня совсем пропадете…

Покидал в печь несколько поленьев, щепки и поджег от коробки спичек. Тяга появилась быстро. Возле печки стало теплей.

— А где Исаев?

— Потом, Лена, — он поймал мое лицо в ладони, заставив смотреть на себя, я заметила, что у него искусанные обветренные губы и кисти рук в царапинах.

Ладони хранили такой глубокий холод, словно он долго стоял на ветру. Следил за домом или шел пешком.

— Я рад, что ты меня дождалась, — заключил он и поцеловал меня в губы холодным поцелуем мертвеца. — Аня спит? Ну и хорошо… Помоги мне.

Он расстегнул и содрал с себя джинсы. Я вспомнила, что в шкафу лежит его чистая, тщательно отглаженная мной одежда и принесла вместе со свежим полотенцем.

Андрей промыл рану на бедре, отвернувшись, чтобы я не видела, и туго забинтовал. Я заметила, что он торопится. Одевался в спешке, сверху набросил незнакомую кожаную куртку, слишком легкую для осени.

— Выпей чай… — предложила я. — Ты замерз.

— Нет времени.

Я узнала тон… Снова придется бежать и прятаться? Но когда Андрей обернулся, выражение глаз оборвало поток привычных мыслей.

— Разбуди дочку, и собирайтесь… Сейчас поедешь в аэропорт.

Голос был хриплый, немного простуженный. Он говорил, а я понимала, что это все, нам с Аней пора. Он предупреждал: мы ненадолго вместе, не навсегда. Он пропал на неделю, и вернулся, чтобы отправить нас подальше.

— Купишь три билета в Турцию. Куда, выбирай сама, но вылет через неделю. На месяц.

— Три билета? — переспросила я.

— Да. На меня тоже.

Я молчала, пытаясь осмыслить информацию, и понять, что он задумал. Не могла поверить, что мы можем улететь вместе. Боялась радоваться чуду.

— Не буду ничего обещать, Лена, — тихо заговорил он, не дождавшись моей реплики. — Ты поселишься в гостинице и будешь ждать меня. Если не приду — улетай с дочкой. Там тебе помогут выбраться из страны, а дальше сама решай, где хочешь жить. Возвращайся в Пекин, или еще куда-то…

Он написал на клочке бумажки имя и адрес, которые ни о чем мне не сказали. Я безропотно спрятала записку в карман. На сердце появился холодок: наш шаткий, но чудом сохранявший равновесие общий быт рушился в очередной раз. И оплакивать его я не стану. Привыкла.

— Я буду ждать, — пообещала я.

Хотела пойти будить дочку, но Андрей остановил меня.

— Подожди… Я сам.

Я остановилась в коридоре. Свет из него падал в спальню, на кровать, где Аня спала, трогательно раскинувшись под одеялом. Андрей присел перед кроватью, накрыл ручку под одеялом холодной ладонью. Я заметила, что рука дрожит. Он смотрел на дочь и слегка улыбался, полумрак подчеркнул асимметрию лица.

— Эй… Просыпайся, малышка.

— Она тебя ждала, — вспомнила я.

Андрей безмолвно обернулся.

— Когда тебя не было, к двери подходила. Ждала, когда придешь. Подойдет к двери, спросит: «Папа?», и на меня смотрит.

— Правда?

Я кивнула, ощущая комок в горле.

Аня открыла глаза, испугалась на секунду, затем признала и сонно потянулась руками.

— Привет, красавица… Смотри, что я тебе принес, — он предложил Ане ярко-голубой кубик, где взял только.

Дочь радостно схватила игрушку и позволила поднять себя на руки. Я хотела сказать: не надо, на ней только пижама, а Андрей еще холодный, но промолчала, когда поняла, что он прощается. Носит на руках, прижавшись худой щекой к головке Ани, глаза наполовину закрыты.

Я постаралась запомнить их вместе. Делать с ним фото нельзя, все, что у меня останется — рисунки и фото из интернета, а я захотела видеть их вот так, когда она на руках. Кто бы знал, как я их люблю…

— Собирайся, — попросил он. — Не затягивай, милая…

Я с грустью огляделась. Почти все собрано — без него я жила в постоянной готовности сорваться с места. Осталось упаковать пару игрушек и одежек дочки, переодеться и погасить печь, которую только разожгли.

Переодевшись в джинсы и свитер, я вынесла сумку на крыльцо. Надела пальто, помогла Андрею облачить дочку в комбинезон, и присела, дожидаясь, когда он вызовет такси.

Прощаться не хотелось.

Я не ощущала надлома, который сопровождал наше расставание в госпитале. Андрей присел напротив, и взял меня за руку. Дом остывал, из него уходило тепло человеческого присутствия. Мы погасим свет, разъедемся, и нас тут словно и не было.

— Не грусти, — прошептал он, крепко сжимая ладонь.

Я рассматривала багровые шрамы, затем прикоснулась к тому, что на скуле. Андрей моргнул от неожиданности. Какой же он потрепанный. Как старый пес, весь в шрамах.

— Неделя, — повторил он. — Но если я не приду, не вздумай оставаться, улетай… Я… Я могу опоздать, но тогда я тебя там на месте найду…

— Ты даже не знаешь, куда и какие куплю я билеты.

— Узнаю, — пообещал он с улыбкой. — У меня есть возможности.

Хватит врать.

Но я не стала кричать и обзывать его лжецом. Я все понимаю. Он куда-то уходит, а дальше — пан или пропал. Поэтому такая просьба. Я ему подыграла:

— Буду ждать тебя до последней минуты.

— Поэтичная натура, — прошептал он. — Милая моя девочка… Люблю тебя.

Он улыбнулся, как на старой армейской фотографии — с мальчишеским огоньком. Аж в груди укололо. Я его другим узнала, совсем не веселым пацаном, а проблемным мужчиной.

На улице прошелестела шинами машина, таксист просигналил.

Андрей помог мне встать, подхватил сумку, а на другую руку дочь. Пока шла за ним к машине, представляла, что мы едем на поздний рейс, и улетим на отдых вместе… Так бы все и было, будь мы обычной семьей.

Он усадил нас на заднее сиденье, и поцеловал в щеку.

— Не смотри новости, хорошо? — Андрей захлопнул дверь, и такси осторожно тронулось по разбитой улице.

Андрей стоял позади — силуэт в темноте, слегка подсвеченный светом с нашего крыльца и красноватыми отблесками стоп-сигналов.

Я смотрела назад, пока наш дом и Андрея не поглотила темнота.

Аня разревелась.

— Скоро приедем, — прошептала я дочке на ушко, скрытое вязаной шапкой.

Сонный таксист без проблем довез нас до аэропорта, и я отыскала гостиницу. Большой город после деревенского дома обрушился на меня огнями, суетой, звуками. Из денег, которые дал Андрей, я сняла на неделю номер. Аэропорт было видно из окна и это странным образом успокаивало. Ставило точку в нашей с Аней запутанной судьбе. Давало определенность. Я знала, что делать.

Мы поднялись в небольшой, но светлый номер.

Я раздела ее и дала поползать по ковру, заглянуть в шкафы — изучать наше новое жилище. Затем посадила дочь на кровать, дала ей молоко, чтобы посидела спокойно, полезла бронировать билеты и гостиницу. Весь пакет документов был при мне.

На час я окунулась в незнакомый, прекрасный мир.

Что-то я про него помнила — из времени до Андрея и дочки.

С сожалением смотрела фото с курортов, где беззаботные парочки и счастливые семьи купаются, пьют коктейли и смеются в камеру. Боже, как от меня все это далеко. После холодного деревенского дома и прощания с Андреем дешевая поездка в Турцию казалась как минимум раем. Чем-то невозможным. Недостижимой мечтой. Чем-то, что доступно всем нормальным людям, а нам нет.

Ориентируясь на даты, которые назвал Андрей, я забронировала тур, подумав, оплатила, ничуть не веря, что туда попаду.

Прислушалась к себе, еще раз просмотрела фото. Но сказка казалась чужой, я не верила, что мы сможем улететь втроем.

— Летим в Анталью, — сказала я дочке, но Аня спала, сжимая в ручке голубой кубик.

Я вздохнула, выключила свет и тоже легла. Только сейчас позволила себе заплакать, тихо кусая подушку, чтобы не скулить. «Поэтичная натура, — сказал он. — Милая моя девочка…»

Я тоже тебя люблю. Но ты знаешь. Это как писать на войну письма: выводить «Люблю тебя» на волнистой от слез бумаге, зная, что письмо может не дойти до адресата.