Глава 36

Степан

Федор внимательно выслушивает мой рассказ и задает правильный вопрос:

— И что теперь?

— В каком смысле? — не совсем понимаю, что он хочет этим сказать. Вернее, я могу понимать его по-своему, а он может иметь в виду что-то другое.

— И что ты собираешься делать с взрослой женщиной, у которой дети от другого мужика? Причем очень непростого.

— Встречаться я с ней собираюсь, Федя. А там, как получится. У нас только всё закрутилось.

Федор тянет руку к бокалу с остывшим чаем, делает глоток. Брат не употребляет алкоголь. Вообще. Что-то там у него случилось по молодости, о чем он даже мне не рассказывал, и после этого он капли в рот не берет.

— Это лишние сложности, Стёпа, — говорит вдумчиво Федор, — Я вот смотрел на то, как женщины, с которыми я знакомился, к моим сыновьям относятся и понимал, что либо постоянная баба, либо дети. А поскольку ты давно достиг репродуктивного возраста, то женился бы уже. Племянниками меня, что ли, порадовал…

Смотрю на него во все глаза.

— Федь… Ты меня всего на три года старше. Тридцать восемь годиков всего. Чего ты, как дед, заговорил?!

— Того! Что в том возрасте, в котором сейчас мужики начинают думать о потомстве, у них либо не встаёт, либо дети больные. Всему своё время в природе, дружок. И если тебе положено нянчить в этом возрасте внуков, то их ты и должен нянчить.

Насупливаюсь. Иногда я сам не понимаю то ли серьезно Федор говорит, то ли у него стеб такой. Несмешной.

— Я как бы уже опоздал, — отбиваюсь от него как могу, — Это по твоим прикидкам мне жениться где — то в 25 надо было…

— Вот и женился бы. Вместо того, чтобы сейчас лезть не пойми во что, — меня его отношение к Еве очень задевает.

Я ему тут распинаюсь, что у нас всё серьезно, а он мне единственно, что в лоб не говорит, чтобы я с ней не связывался.

— Федор! Может прекратишь уже?! — вызверяюсь, в конце концов.

— Как ты с ней уживаться вообще собрался? Она же… Как мужик… С яйцами…

— Никаких яиц там нет! Я проверял…

— Шут гороховый, — психует Федор.

— Братишка, это ведь не твоя забота, а? Ну, что тебе за печаль, как я с Евой Дмитриевной уживаться собрался?

Федор резко встает и машет на меня рукой:

— А! Делай, что хочешь! Сам давно большой, — и уходит в дом.

Озадаченно смотрю ему вслед. Ничего не понял. В чем дело-то? Неужели в Еве? Брат всегда соблюдал мои личные границы и не лез, куда не просят. Если я просил его промолчать — он молчал. А тут прорва негатива. И чем Ева могла его вызвать? Это Ева?! Такую реакцию?

Подходят племянники. Им по четырнадцать.

— Что с вашим батей такое? — спрашиваю у них. Может, знают.

— А на него в суд подали. На установление отцовства, — говорит старший из близнецов — Ян.

— Ага, — подтверждает младший Мирон, — К нему вообще лучше не соваться. Злой как черт. Если это правда, то у нас появится семнадцатилетняя сестра.

— А чего так поздно объявилась? — удивляюсь я.

Всю жизнь растить ребенка и не предъявлять никаких претензий, а незадолго до совершеннолетия вспомнить про отца — как-то странно.

— Ей операция нужна на сердце. Дорого. Вот её мать и решила вспомнить про родственника. А он чего-то заупрямился. Дал бы денег, прооперировали и жила бы себе девчонка. По фиг — его, не его.

— Вот это страсти у вас тут. Это он вам рассказал?

— Дядь Стёп… Ты чего? Он и рассказал? мы случайно услышали…

— И не стыдно вам подслушивать?

— Мы случайно! — нахально улыбается Ян.

— Ладно. Поверю. Пойду душ приму.

— Итс фантастиш! — очень чисто по-немецки проговаривает Мирон.

Сорванцы… Где-то внутри, наверное, впервые, появляется желание увидеть своего собственного ребенка.

Я иду в свою комнату, которую имею в этом доме на правах ближайшего родственника, падаю на кровать на спину и набираю номер Евы.

Отвечает не сразу.

— Да! — слышу её запыхавшийся голос.

И как и всегда — дышать мне становится легче. Вот что бы кто бы не говорил — а от одного звука родного голоса мир становится более светлым, что ли.

— Евочка… А роди мне ребеночка? — приступаю я сразу к цели своего звонка.

Ни у кого такого раньше не просил. Не надо было мне. А вот сейчас… Надо… Чтобы она… Чтобы наш с ней карапуз топал по дорожке и пытался искупаться в грязной луже после дождя.

Давится воздухом.

— Стёп… Ты выпил, что ли? — наверное, да — слышать такое предложение ни с того, ни с сего прагматичной Еве Вейбех странновато.

— Почему сразу выпил? Я, кстати, выпиваю по очень большим праздникам. Это так — для общего сведения. Я абсолютно трезвый. И абсолютно серьезный.

Если сейчас начнется — да у меня уже есть, да я больше не планировала, да от этого фигура портится, значит, я снова ошибся в выборе. С замиранием сердца жду её ответ. Не представляю, каким он может быть.

— Ой, Стёп, ну ты и шустры-ы-й! — тянет Ева, а после задорно продолжает, — А ты женись сначала. А то детей все делать мастера, а от ответственности сбегаете.

Что-то глубоко затаенное, давнее слышится мне в ее словах. И хоть голос бойкий, но… Это не шутка. Весь наш разговор сейчас, проходящий вроде бы несерьезно, на самом деле — серьезней некуда.

— Напросишься ведь. И женюсь. Как потом выворачиваться будешь?

— Кто тебе сказал, что буду? Я может, уже платье выбираю?

— Платье это хорошо. Нужно, чтобы красивое. Мне покажешь?

Смеется.

— Не-е-ет! Какой ловкий! Тебе нельзя его видеть! Примета плохая.

Я тоже улыбаюсь.

— Ну, вот! Я ж посмотреть хотел, как ты в том платье смотреться будешь. Стоит вообще жениться или нет…

— Ах, ты-ы-ы… Вот, Стёп, повезло тебе, что ты не здесь. Ответил бы за свои слова. Ох! Ответил…

— Да я отвечу… Куда денусь…

— Только имей в виду. На сына сразу не рассчитывай. Я дочку хочу. рыженькую, — голос Евы становится всё тише.

Я вслушиваюсь в его малейшую вибрацию.

— Я её во сне видела…

— Ев…

Между нами повисает молчание. Вот так — на большом расстоянии, мы просто слушаем дыхание друг друга. и ни один из нас первым не в силах первым оборвать разговор. Хоть мы и не говорим уже.

— Степан! — раздается уверенный стук в мою дверь, — Ужинать пошли.

Это Федор. Он таким макаром всегда на мировую идет. Вроде не извиняется, но делает шаг навстречу.

— Иду, Федь! — отзываюсь я.

С братом ссориться сейчас вовсе не хочется. Тяжело обоим, чтобы еще склоки разводить.

— Тебя зовут… — выдыхает Ева, — Пока.

— Пока, — вторю ей я, — Имей в виду — я не пошутил.