Глава четвёртая. Яга

– Когда-то меня называли Ягой. Ведьма щурилась в тающем пламени. Она могла бы обо всём рассказать, но никак не решалась. Девочки прожигали её глазами, Ивана от изумления, Лёля – не понимая, но предчувствуя великую тайну. Ведьма будто бы ничего не теряла. – Я родилась в мире, где время ещё не считали. И земля, и небо были пропитаны магией, и сила во мне таилась такая, что могла бы вспять разворачивать реки. Жаль, теперь всё не так. Ивана пыталась собраться с мыслями. Понимание, что бабушка ‐ ведьма, давно поселилось на периферии сознания, но она на всё закрывала глаза. Ей так проще, привычнее, придавать значение по-настоящему важным вещам девочка никогда не умела. Ведьма и ведьма. Но принять, что перед ними во плоти настоящая Баба-Яга, та, про которую написаны тысячи сказок, было непросто. Почти невозможно. Ивана готова была объясняться с собой любыми словами, лишь бы не верить. – А как же… Вы правда ели детей? Лёля дёрнулась, уставившись на Ивану. Дрёма слетела, как ни бывало, память вспыхнула воспоминанием об адском веселье в её пьяной квартире. Яга усмехнулась. – Кто знает. Людям во все времена нравилось приукрашивать и перевирать то, что они не понимали. Ведьма села, раскинув подол по траве, вздохнула. Теперь девочек успокоить не выйдет. В их глазах расплескалась тревога, замешанная с любопытством и жаждой чудес, такой пожар водой не потушишь. Она протянула ладонь к костру, приманивая дикое пламя. Всполох лентой вырвался из огня, проплыл над заводью и замер в её руке послушным цветком. А после, повинуясь движению пальцев, рассыпался стаей мерцающих бабочек. – То немногое, что мне нынче доступно. Ивана не знала, что думать. Образ доброй старушки никак не хотел вязаться с древней злодейкой. Ведьма не торопилась рассказывать подробности о себе, а может быть, вовсе лукавила. Непонятно. Необъяснимо. – Как вы вообще здесь оказались? А как же лес, избушка на курьих ножках? – Избушка… была. Ведьма отвела взгляд. Небо над заводью неровно светлело, готовое вот-вот окраситься розовым. Сейчас бы домой, зарыться в белую гриву Марфы, замереть. И молчать. – Были и избушка, и лес, и богатыри, и герои. Всё сгинуло. Время движется, люди растут, меняются их цели и планы. И жизнь. В ней больше нет места сказке. – Так всё это – правда? – Сказки – ложь, как известно. Но только отчасти. Лёля вдруг ощутила бездонную грусть. Ведьма на глазах угасала, и хотелось хотя бы немного её поддержать. – Но вы же сильная, бабушка. Волшебная. Вы мне так помогли. Мама… Я давно её не видела настолько счастливой. – Это крохи того, что было когда-то силой. Ведьма горько вздохнула, подбирая колени к груди. – Сложно смиряться с собственной слабостью. Я не могу спасти всех тех, кого бы хотела спасти. Не могу помочь Марфе, ни облегчить её судьбу, ни продлить. Она прожила добрый десяток собачьих жизней, мало кто таким может похвастаться, но… Ей свело горло, и потребовалась пара секунд, чтоб продолжить. – Но я не могу её отпустить. Она замолчала, девочки не решались встревать. – В этом самая большая проблема. Раньше я могла бы даровать ей бессмертие. Сейчас – ни на что не способна, старая дура. Человеку сложно представить, каково потерять силу, способную сворачивать горы, после того, как ею владел. Ивана чуть смягчилась, глядя на посеревшую бабушку. – Почему вы её потеряли? Из-за возраста? – Из-за возраста мира. Я бессмертная, деточка, надо мной время не властно. Но люди больше не верят в… В волшебство. Она осеклась. Будто осталось что-то, что ей не хотелось рассказывать. Ведьма и ведьма. Яга и Яга. Пусть так. – Это взаимообмен. Волшебство порождает веру, вера в ответ – волшебство. И оно было беспредельным, пока вера теплилась в каждом живущем. Сейчас всё иначе. Люди создали собственную магию – электричество, технику, интернет. И верят в неё. А волшебство умирает. Ивана поймала себя на мысли, что до сих пор не уверена, кем считать бабушку, и что с ней происходит. Как будто она совершенно обычная, пусть и с причудами, пусть с зоопарком, настойками, свечками… И со странной ногой. Всё вокруг казалось глупостью, выдумкой, всё поддавалось разумному объяснению. Скорее всего. Но может быть, именно об этом и говорила бабуля. Об отсутствии веры. – Бабушка… – Лёля подала голос. – Мы как-то можем помочь? – Как будто бы нет. Пожав плечами, ведьма отвернулась к рассвету. Ей сделалось невыразимо пусто и горько, словно она в первый раз до конца осознала трагедию. – Раньше… – она проговорила хрипло, украдкой. – В самом расцвете моей эпохи на земле повсюду находились источники силы. Родники, полные волшебства. Мой дом стоял как раз возле такого. Моя, как вы говорили, избушка. Со временем они все иссякли. Я искала. Ни одного не сумела найти. Но пока мир всё ещё жив, и люди не утратили свои души, где-то должны оставаться источники. Слабые, наверное, но даже слабый родник лучше, чем никакого. Может быть… Может быть их получится как-то найти? Девочки переглянулись. – Найти источники силы? – Ивана подобралась. – Я пока не знаю, как, но попробую. Если это поможет. Попробуем вместе? Она обернулась на Лёлю, и та, смутившись, кивнула. – А вы… единственная, кто дожил до наших дней из… Она не смогла подобрать слово, бессильно уставилась на Ягу. – Из тех, о ком вы читали в сказках? Если быть откровенной, не знаю. Всю свою семью я потеряла давно, а кто был после… Те смертные, в основном. Даже драконы. Последнего я встречала лет триста назад. Ведьма поднялась, стряхнула с платья росу. – Я думаю, нам пора по домам. Ночь и так была слишком длинной. Лёля пробралась к себе в комнату и забылась сном ещё до того, как голова коснулась подушки. Очнулась вновь в непролазной еловой гуще, не прораставшей в её кошмарах долгое время. Тот же туман, тот же холод, те же колючие ветви. И только вдали за деревьями сквозь мглу всё так же проглядывал дом. Она рванулась вперед. Ветви резали руки, цеплялись за волосы, но как будто уже не так жестоко, как прежде. Шаг. Ещё шаг. Лабиринт отступал. Заросли разошлись, выпуская её на большую поляну. Впереди раскинулся неогороженный двор, укрытый туманом, и дом. Старый бревенчатый сруб на высохших сваях, замшелая крыша, вместо конька – бычий череп с крутыми рогами. Она шла. Ноги вязли в стылой земле как в трясине, каждый шаг давался с трудом. Но её желание было сильнее. Дом словно плыл в пелене горячего воздуха, таял сахарным леденцом в кипящей воде. Застыв у крыльца, она боялась, что дом рассыпется в прах, стоит только дотронуться. Потянулась к двери. Рука удлинялась, растягивалась будто резиновая, но никак не могла коснуться засова. Как ни старайся, дверь ускользала, снова и снова. Не удержавшись, она подалась вперед слишком сильно и рухнула прямо на дверь. Та дрогнула, распахнулась, и дом поглотил свою гостью. Внутри плавился сумрак, стекал со стен и печи, клубился в углах. Дом шатался будто лодка на пристани, пол уходил из-под ног, и мерно дрожали укрытые паутиной запыленные склянки. Темнота прожигала насквозь, но при том в щели под дверью на ту сторону дома метались алые блики. Притягивали сильнее магнита, ноги сами несли им навстречу. И дверь открылась сама. На той стороне плескалась река. Бескрайняя, разлившаяся до самого горизонта. Вода лизала ступени, уходящие от порога на дно, билась о стены. И пылала. От края до края вся поверхность реки дышала огнем. Языки пламени взвивались в багровое небо, рассыпались искрами и тянулись к закатному солнцу. Посреди бушующего пожара чернел силуэт женщины в лодке. Лёля вскочила в постели, едва переводя дух. Сердце стучало, колотило, будто безумное. Руки дрожали. Лабиринт темного леса после этого показался не таким уж и страшным. Ивана проснулась с головой, трещащей по швам от боли. Она не решилась этим утром вернуться в квартиру ведьмы, увидев, насколько та почернела. Дома было пусто и холодно, мама пропадала на сменах, в раковине кисла гора посуды, заросшая пылью. Она выбралась из-под одеяла и чумными глазами обвела комнату, ставшую чужой за долгие дни отсутствия. Всё казалось каким-то неправильным и без кошек выглядело до горечи одиноко. Её взгляд зацепился за белый уголок, выглядывающий из-под кровати. Когда Ивана ложилась спать, его как будто бы не было. Альбомный лист, вырванный невесть откуда. На нём её собственной рукой запечатленный рисунок, хотя Ивана совершенно не помнила, когда им занималась. Девушка с длинными черными косами, худая и статная, застывшая в маленькой лодке посреди моря огня. Ивана долго всматривалась в неряшливые штрихи и дрожащие линии, но память не возвращалась. Чертовщина. Голова разболелась ещё сильнее, заставляя её вернуться в постель. Должно быть, к этому имела отношение ведьма. Не могла не иметь. Лёля вышла в подъезд и в нерешительности замерла у двери бабушки. Прошлая ночь была слишком странной, утро – скомканным, и ей хотелось как-то сгладить проросшие острым углы. К тому же они с Иваной обещали помочь. Однако душевных сил позвонить в дверь не хватало. Когда они прощались, бабушка была слишком расстроенной, и Лёля отчего-то чувствовала себя виноватой. Она ничего толком не поняла из их разговора, не поняла, при чем-тут какие-то сказки, и прониклась только одним: собаку нужно было спасать. Девочка поднесла было руку к звонку, но сразу же опустила. Слишком неловко. Вместо этого она написала Иване. И она к её удивлению сразу ответила. – Ты только извини, у меня здесь не убрано. Ивана впустила девочку, неловко отпинывая мамины туфли с прохода. Лёля хмыкнула, вспоминая, какой бывала её собственная квартира. – Ерунда. В тесной комнатке присесть было некуда, кроме кровати. Старый стул завален одеждой, стол – бумагой, под столом горы обуви и рюкзаков. И пустые бутылки. Лёля дернулась от одного только взгляда, но не сказала ни слова. Ивана примостилась на краешке стула и будто по волшебству достала ноутбук из бумажных завалов. – Как ты хочешь искать? Лёля смущенно опустилась на смятое одеяло. Ещё месяц назад она себе этого и представить бы не смогла, а теперь сидит лицом к лицу в комнате старшеклассницы. Она чувствовала, как румянец залил её лицо, и тихо радовалась тусклому свету настольной лампы и ноутбука. И даже не представляла, что они вообще будут делать. Ивана нахмурилась, уткнувшись в экран. – Бабушка сказала, что нужно найти источники. Я не знаю, насколько они настоящие, но часто встречала понятие "место силы", возможно, оно подойдет. – Звучит странно. – А то хоть что-то из происходящего с нами не странно. Лёля вздохнула, в который раз вспоминая бесовское представление. Наверное, о нём стоило рассказать, но ей не хотелось и словом упоминать о маминых слабостях. Стыдно. И пока Ивана с головой погрузилась в поиски, Лёля украдкой осматривала её комнату. Стены были заклеены рисунками и фотографиями от пола до потолка, ни кусочка обоев. Девочка и знать не знала, что Ивана рисует, к тому же так славно. Там было всё, от набросков до полноценных картин, но даже в полутьме не составляло труда разглядеть – изображенное было мрачным и страшным. Чудовища, черепа и скелеты, изломанные лица, зубастые звери. И тут её взгляд вырвал из темноты недавний рисунок. Лёля уставилась на него, обомлев. Темная женщина в лодке среди языков пламени, точно такая же, какую она увидела сегодня во сне. Не бывает таких совпадений. Она не вынесла, потянулась через Ивану, сорвала листок со стены и уткнулась в него как безумная. Слишком похоже, слишком невозможно похоже. Ивана дёрнулась от неожиданности. Она отвыкла показывать людям рисунки, и ей немедленно стало неловко. Вдруг гостья посчитает их странными и некрасивыми. – Откуда ты… – Лёля прошептала, едва ворочая языком. – Где ты это увидела? Она развернула листок. Холод прошил Ивану от позвоночника вниз. Почему именно этот рисунок. – Я… не знаю. Я не помню, когда его рисовала. Просто нашла сегодня возле кровати. Лёля подняла на неё огромные, полные тревоги глаза. В первый раз Ивана заметила, насколько они голубые. – Мне это снилось. – Что?.. Девочки замолчали, глядя друг на дружку будто впервые увидели. Бледные, испуганные и несчастные. – Мне снятся странные вещи с тех пор, как я познакомилась с бабушкой. И то, что ты нарисовала, я видела сегодня во сне. Лёля зажмурилась и на одном дыхании рассказала и про лабиринт, и про лес, и про странный заброшенный дом. – Мне так страшно. Ивана не знала, что сказать или сделать. О поисках источника и думать забыла. – Нам надо вернуться к бабушке и расспросить. Она к этому точно причастна. – Я боюсь. – Так тем более. Бабушка сможет помочь. Лёля опустила глаза. – Я её и боюсь. Ивана опешила. – Чего бояться, она же хорошая. – Ты не видела её в деле… Лёля всё ещё не решалась говорить об увиденном. Но чем больше думала, тем страшней становилось. – Пойдём, пожалуйста, – Ивана внезапно смягчилась. – Вместе страшно не будет. Женщина в лодке полыхала на белой бумаге. Будто живая. Лёля вздохнула. – Пойдём. Ведьма открыла не сразу, девочки уже отчаялись ждать. Чернее тучи, она прошла в кухню, не проронив ни слова, кутаясь в мохнатую шаль. Зверье попряталось по углам, только Серый промелькнул где-то за полками, не подав виду, что заметил, как кто-то пришел. – Бабушка, нам нужно кое-что вам рассказать. Ивана протянула рисунок. Ведьма устало глянула на бумагу и побледнела. Вырвала листочек из рук. Девочки вздрогнули, одновременно увидев, как по её щекам градинами катятся слёзы. – Откуда… Иване стало не по себе. Что с этим рисунком, что все на него так реагируют. – Бабушка, – Лёля нервно теребила в руках край футболки. – Вы знаете, кто это? Я видела это во сне. Эмоции были сильнее ведьмы. Она будто пыталась ответить, но слёзы сдавливали её горло. Ивана вздохнула. – Я нарисовала её. Но совершенно не помню, как и когда. Что-то творилось с ведьмой неладное. Плечи дрожали, лист бумаги в руках ходил ходуном. И пока девочки жались друг к другу, не понимая, как успокоить старушку, к ним пришел кот. Серый тенью проскользнул под ногами и взгромоздился на стол. В зубах он зажал альбом, который Ивана оставила в комнате. Ведьма перевела дыхание, прижала рисунок к груди и пробормотала: – Тебе-то что нужно? Кот ткнул альбом прямо ей в руки. Только ведьма его забрала, Серый клацнул зубами, нахмурился и заговорил глухим человеческим голосом. – Посмотррри. Там много таких каррртинок. Удивляться уже не было сил. Девочки переглянулись, Ивана нервно обхватила себя руками, её начинало морозить. Она не помнила, чтобы касалась альбома после того, как в первый день во дворе наскоро набросала кошачий портрет. Ведьма дрожащими руками перелистнула страницы. Пока в её пальцах шелестела бумага, старушка белела и всё шире открывала глаза. Наконец она подняла взгляд на Ивану, впервые за вечер. – Ты всё это нарисовала? Девушку заполняла едкая паника. Её альбом, её рукой и заполненный, и штрихи, и мазки, всё её. Но она не помнит ни одного из рисунков. – Я не помню… Серый гулко ударил хвостом по столу. – Она рррисовала во сне. С закрррытыми глазами, не пррросыпаясь. – Кто там на рисунках? Ведьма утерла слёзы краешком шали, оглядела кота и девчонок и тяжко опустилась за стол. – Видимо, мне придется всё рассказать. Девушка в лодке моя сестра. А та, что в альбоме, в венке… – она замялась. – Та, что в венке – это я. Мир был в самом начале времен. Ясное солнце проходило свои первые обороты по небу, месяц был молод, и первые люди только-только родились. Над землей уже вступили на царствие боги. В небесных садах проводили дни три царевны-сестры. Старшая – Жива, румяная будто яблоко, Морена – средняя, с косами чернее беззвездной ночи, и младшая, Леля, нежная как рассвет. Они пели так сладко, что им вторили птицы, танцевали столь легко и привольно, что там, где ступали, в чашах следов распускались цветы. Каждый день бы похож на вчерашний, и каждый день был прекрасен. Так жили они, горя не зная, покуда Зверь не явился в их сад. Громадный и страшный, выше звезд, рогами пронзающий небо, ноги его в три обхвата с булатным копытом, медная чешуя горела огнем. Зверь вошел в сад небесный и, увидев сестёр, не сумел удержаться. Захотел всеми ими владеть. А нежные сестры подошли к нему, не ведая страха, не зная, что тварь живая может нести им беду. Зверь сгреб их когтистой лапой, сразу троих, и тотчас провалился сквозь землю. В подземелье царила вечная ночь. Сквозь трещины и проломы рвался огонь, освещая пещеры, танцуя алыми бликами в осколках вплавленной в камень слюды. Сёстрам, томящимся взаперти, с каждым часом становилось всё хуже. Выламывались их кости, позвонки сквозь кожу прорастали шипами, ногти обращались когтями, зубы – клыками. Сёстры выли, царапали стены и падали об пол, рыдали и звали на помощь. Никто не пришел. Сёстры медленно обращались в чудовищ. Зверь явился к ним, когда царевны уже не ждали пощады. Хлестнул шипастым хвостом и потребовал верной службы в обмен на призрачно свободную жизнь и бессмертие. Не помня себя от боли, скуля и плача, они согласились. Сёстры вышли из тёмного плена жуткими чудищами. Непривычные к новым телам, они ползли по земле, загребали когтями по мертвому камню, заметали хвостами. И хотели бы скрыться, сбежать, вырваться из-под ужасного гнета, но великая воля Зверя слишком сильно над ними довлела. С каждым днём они всё больше забывали себя. Первой сдалась некогда прекрасная Жива. Её сознание угасло будто крохотный уголёк, уступив место животной чудовищной жажде. С воем она бродила в скалистых ущельях, и думать забыла и о сёстрах, и о царстве небесном. Леля ещё боролась, но сил почти не осталось. Остатки былого разума таяли, укрытые тьмой. Ночами она билась о камни, выворачивалась наизнанку, но выскрести себя из чудовища уже не могла. Морена была самой сильной и самой настырной. Как ни жрала её черная сущность, она всё держалась, и всё ещё помнила и небо, и себя, и сестёр. Безумие окутывало их с головой, проедало на сердце глубокие чёрные язвы, не оставляя надежды однажды вернуться домой. В царстве небесном пропажа сестёр не прошла незаметно. Их искали повсюду, не смыкая глаз, и отыскать не могли. Слёзы матушки реками проливались на землю, вспарывали горам хребты глубокими руслами. Гнев отца громовыми раскатами разрывал облака. И земное, и небесное царства погрузились в печаль. Осталось лишь царство подземное, где сестёр ещё не искали. Наводненное всевозможными чудищами, нечистями и бесами, оно до полусмерти пугало жителей верхних миров. Но сердце матери не знало покоя, и она решилась спуститься. За огненной рекой, за каленым мостом ступила матушка в подземелье. Божественный свет тотчас озарил стылые земли, сиял белыми искрами там, где ступала матушка. Чудища сбегались на него из самых дальних окраин, но не решались ни коготком, ни зубом коснуться богини. Она шла. Шла по пустошам и ущельям, среди скал и обрывов, терялась в молочных туманах, проходила меж огненных трещин. Твари следовали за ней, но украдкой, слишком боялись. Близ темной горной гряды дорогу матушке преградило чудовище. Первое из всех не испугалось её, не отпрыгнуло. Ощерилось рядами острых клыков, шипы распустило, и готово уже было наброситься, когда его сбило второе. Такое же чудище, но с шерстью чернее самой беззвездной ночи. Ударило оземь хвостом, зло оскалилось и не подпустило собрата к светлой богине. А после к ней обернулось. Матушка вздрогнула. В глазах чудовища отразились мольба и боль, равная её собственной. И радость, такая знакомая и родная. Какую она видела лишь дома в глазах дочерей своих. Чудище припало перед ней на передние лапы. Заурчало малым котёнком, подставило голову. Сердце матушки дрогнуло, и тотчас она поняла: перед ней Морена в жутком новом обличье. Богиня-матушка разрыдалась, упав в ноги чудищу. Обняла его со всей нежностью, прижала к груди шипастую голову. И окропила слезами. В тот же момент шкура чудовища треснула, из прорех хлынул свет, обломились клыки и когти, и вышла Морена целая и невредимая. Рухнула матушке в объятия и горько расплакалась. Утерев слёзы, Морена обернулась на первое чудище. Подманила ласковым словом и нежным жестом, обхватила руками, несмотря на злое рычание. И когда они обняли чудище вместе с матушкой, оно обратилось сестрой Живой, нагой и измученной. Жива спрятала лицо на груди матери и не отходила от неё больше ни на мгновение. Младшую нашли в тёмной пещере. Изможденная она лежала в расселине, исцарапавшая сама себя и изгрызшая. Девы ласково подняли чудище на руки, прижали к сердцам и развеяли злое проклятие. Леля обвисла в их объятиях без сил и сознания. Сёстры с матушкой не успели покинуть пустоши, Зверь возник перед ними, соткавшись из тени, дыма и пламени. Ударил копытом о камень, высек искры огненные, наставил витые рога на девушек. Не хотел их отпускать ни живыми, ни мертвыми. Матушка взмолилась, прося пощады для девочек. Упрашивала Зверя и слезами, и угрозами лютыми. Всё напрасно, он был непреклонен. И тогда вступила Морена. Предложила Зверю, что будет спускаться в его подземное царство, будет жить с ним вместе и служить ему верой и правдой. Но лишь на полгода, а после на полгода будет домой возвращаться. И повторять так из года в год, снова и снова. Зверь задумался и тут же потребовал, чтобы и другая сестра приходила на смену Морене, и так же жила с ним полгода. Любая из двух, какая осмелится первая. Жива ещё горше заплакала, вжалась в матушку. Не желала никогда и ни за что больше входить в подземелья. И тогда, набравшись храбрости, вызвалась Леля. Так заключился их договор. Но только сёстры собрались покинуть его владения, Зверь немедля потребовал от Морены остаться. На полгода, как и было обещано. Втроем вернулись богини в царство небесное. Горько плакали по сестре, совершенно бессильные, а отец, узнав про их договор, почернел лицом и закручинился. И сколько бы ни проходило бессонных ночей и дней, прежними сёстры, как ни хотели, никогда больше не были. Полгода минуло, но не прошло незаметно. Сёстры мучились, не сумев оправиться от явления Зверя. Жива всё больше молчала, сама себе улыбалась, сад старалась не покидать и ни с кем не встречаться, а если и встречалась – бессильно отводила глаза. Растила цветы, кормила небесных зверей, и только им, бывало, шепотом что-то рассказывала. Матушка сильно волновалась за дочь, но, что бы ни делала, как бы ни веселила её и как ни ласкала, у Живы не получалось вернуться в сознание. Но, как бы горько ни страдала прекрасная Жива, сестре её Леле было страшнее и горше. Сущность чудовища пропитала её отравой, шипами проросла в самое сердце, и с каждым новым его биением отчаянно тянула её в подземелье, терзая душу. Леля ожесточилась, озлобилась, подурнела, стала бросаться на близких, кусать и царапать. Царевна теряла рассудок. Всё больше она рвалась прочь из небесного сада, как ни пытались её сдерживать отец с матушкой. Теряла себя, и каждую минуту безумия становилась Леля всё ближе и ближе к чудовищу. Чудо случилось, когда по истечении срока Морена вернулась наверх из подземного плена. Ничуть не изменная, та же царевна, как прежде. Леля бросилась к ней, как только её увидела, но не с объятиями, а с криками голодного зверя. Морене хватило взгляда, чтобы понять, что с младшенькой, и её тотчас же обуял ужас немерянный. Поняла царевна, что если сестра в подземелья спустится, обратно она уже никогда не сумеет вернуться. Морена сгребла царевну в объятия, схватила её за руки, прижала к груди накрепко, и как ни старалась обозленная Леля вырваться, не могла. Сестра не отпускала безумную. Леля кричала, как никогда до этого, и крик её был больше похож на чаячий. Морена стянула ей руки и ноги путами, уволокла сестру в свою светлую горницу, и задумала заклятие верное от тяги в подземное царство. Царевна достала заговоренную сажу, добытую из костра священного дерева. К саже взяла длинные острые иглы, каленые в огне страшной реки Смородины. И когда Леля прекратила метаться от бешенства, сестра принялась наносить ей на кожу черные кружева. Каждый узор наливался огнём, сиял ясным пламенем, каждый узор вязью впечатался намертво. Только успела Морена нанести последнюю линию, ослабла и поникла сестра, взгляд прояснился. Леля посмотрела в её глаза и расплакалась. Сила ужасная тяготила её, отвратная, тянула в подземное царство, рвала душу безгрешную. Но заклятье Морены дало ей впервые выдохнуть. День и ночь провели сёстры в закрытой горнице, друг друга не выпуская из крепких объятий спасительных. Морена говорила и наговориться не могла, всё рассказывала, как протекала жизнь под властью Зверя в его подземелиях. Зверь признал силу царевны и, увидев её решительность, не стал более обращать Морену в чудище. Поселил её во дворце резном, каменном и навещал изо дня в день, разговаривал, а кроме того бесов ей дал в услужение. Но как ни старался Зверь, как ни заискивал, не смог убедить деву стать его царицею. Только закончила Морена рассказ, только выдохнула, только успел покинуть её щеки румянец пламенный, как раздался грохот над небесным царством нечеловеческий. Дрогнули дома и сады, кровля посыпалась, облетели лепестками нежные сливы и яблони, и разверзлась земля под ногами небесных жителей. Вспыхнул в прорехе огонь, и дым столбом повалил. Царевны тотчас же поняли причину бедствия. Зверь не дождался Лели в своих владениях, решил, что обманули сёстры, и начал гневаться. Леля рванулась было прочь из горницы, но тотчас запылали огнём её черные кружева, заставили остановиться, сковали, стиснули. Морена вздохнула полной грудью, счастливая, поняла, что её заклинание как должно работает. Но вновь загрохотало в саду, и царевны дрогнули – необходимо было сдержать слово данное. И коль скоро заклятье перекрыло Леле ход в подземелия, пришлось Морене возвращаться туда в сестрину очередь. Пока младшая рыдала слезами горькими, Морена спустилась на землю из царства небесного, прошла врата, ведущие к реке огненной, и на лодке из заговорённого черного дерева отправилась на Ту сторону, в царство подземное. И ни Леля, ни Жива, ни матушка никогда её больше не видели. Ведьма перевела дух. Щёки насквозь промокли от слёз, она до сих пор не могла пережить потерю. Черные узоры на её руках извивались змеями, навсегда оставшись последним подарком и последним напоминанием о сестре. И меньше всего она понимала, почему образ Морены всплыл в сознании посторонней девчонки. Почему у неё и почему сейчас. Девочки сидели тихо и изумленно, потеряв дар речи. Только изредка переглядывались, будто спрашивая друг друга, точно ли они обе слышат одно и то же. Ивана собралась с силами и сказала: – Бабушка… А что было дальше? Как вы стали ведьмой из… – Из богини? Она тяжело вздохнула. – Сестра пропала без вести в подземельях, видимо, не смогла вернуться. Первое время её заклинание сдерживало мою тягу, я снова была собой, мой разум очистился. Но чем дольше её не было в верхних царствах, тем слабее становилась сила заклятья. Со временем меня снова начало тянуть на Ту сторону, и я наверное не смогу описать, насколько это невыносимо. Ведьма поёжилась, обхватив руками сухие плечи. Пусть прошло несколько тысячелетий, её до сих пор пробирало разрядами тока от одной только мысли о подземном царстве. – Я не могла есть, не могла спать, едва могла дышать. Мне выламывало кости, вытягивало жилы, кровь горела в моих венах, бурлила и обжигала сильнее заклятья. Чем дальше я была от врат на Ту сторону, тем было хуже. И наоборот, стоило приблизиться хоть на пару шагов, становилось легче дышать. Я снова стала опасна для окружающих. Все, кто пытался меня сдерживать, запирать, возвращать, все уходили избитые и исцарапанные. И меня всё равно тянуло к вратам. Я не могла ничего с собой сделать, сознание гасло, и я далеко не всё помню из того, что творила. Сестра не возвращалась… Ивана не выдержала, вскочила на ноги и обняла старушку. Как будто бы это было самым простым, что она могла сделать, но ведьма приняла её объятия как драгоценный дар. – В конце концов я покинула небесное царство, не могла больше там находиться. Меня тянуло вниз. Я добралась до врат, ведущих к реке… И не смогла их пройти. Билась о камень, ревела, рыдала, но заклятие сестры оказалось слишком сильным, даже угасшее. Я пыталась содрать с себя кожу, лишь бы от него избавиться, но не получалось. Ничего не получалось. Я только стояла и дни напролет смотрела на огненную реку по ту сторону врат. Ждала. Ждала, пока моя Морена вернется. Лёля поняла, что по её щекам тоже катятся слёзы. Она это видела, в том жутком сне, она видела женщину в пламенной реке как живую. – Сестра не возвращалась, а я теряла человеческий облик. Сила подземного царства меняла меня, и это было неотвратимо. Я стала похожа на зверя, рычала как зверь, бросалась как зверь, и хуже всего – я стала испытывать голод. Звериный. Неутолимый голод, которому не было конца. Я хотела мяса и крови. И я их добывала, а как – вам лучше не знать. Иване пришлось приложить немалые усилия, чтобы не ослабить объятия. Ей не хотелось обидеть старушку своим испугом, она видела, той и так было плохо. Ведьма не то давно не вспоминала о своём раннем прошлом, не то никому никогда о нём не рассказывала, и теперь растерзала свою душу в клочья. – Я не знаю, сколько сотен или тысяч лет я провела в шкуре чудовища. Не помню, а очевидцы не выжили. Но очнулась я – не сразу, медленно – только когда источники силы начали угасать. Мир менялся, и впервые люди придумали на смену настоящим богам новую веру. Ту самую, в которой только один бог, и тот мужчина, какая же глупость… Они разрушали прежние идолы и святилища, преследовали тех, кто не был с ними согласен. Так умирали источники, и волшебство умирало. А я, между тем, пока были силы, отстроила себе жилище возле врат, и всем вам оно известно как избушка на курьих ножках, потому что… – На сваях… – пробормотала Лёля. – Ты видела? Ведьма мельком глянула на невольную тезку, и та кивнула. – Ведавшие прозвали меня за это стражем у входа в мир мёртвых. Громко сказано, конечно, было бы кого от чего охранять. С Той стороны мало кто выходил, всё больше герои земные лезли и лезли к ним в пасти. Им хотелось подвигов и сомнительной славы, ну да кто им судья. Некоторые были вполне вкусны и питательны. А когда врата окончательно схлопнулись, безвозвратно, и закрылся проход на Ту сторону, её влияние на меня тоже стихло. И я стала собой, но конечно не прежней нежной девочкой Лелей. Меня изуродовала не старость, и старухой я выгляжу не поэтому – это всё тяга подземного царства. Не шипастое чудище, и на том уже спасибо и хорошо. Я теперь учусь быть благодарной за малое. – И нога?.. – Нога – это заклятие. Я пыталась пройти сквозь врата, однажды почти получилось, удалось заступить – всего на шаг – за границу. И тогда-то я до самой кости опалила ногу ниже колена, благодаря неумолимой защите сестры. Еле вырвалась. Старушка замолчала, будто истратила все слова, какие были отведены на её бессмертную жизнь. Мягко выпуталась из рук Иваны, вздохнула, молча поднялась и поставила чайник. Отвернувшись от девочек, она замерла, закрыла глаза, затаила дыхание. И считала, сперва до восьми, потом до шестнадцати, медленно выпуская из лёгких отработанный воздух. Она давно не переживала так сильно, последний раз – когда не удалось удержать в мире живых её старшего пса. Триста лет получалось, триста лет ведьма напитывала его жизнью и верила, что так будет всегда. А потом кончились силы. И теперь то же самое ждало Марфу. – Я… не знаю, отчего моя сестра является в ваших видениях. Самое странное, что я сама ничего не вижу, но, быть может, вы здесь, чтобы стать моими глазами и моими руками. Если вы согласитесь. Ведьма обернулась и посмотрела в глаза своим гостьям. Крошки, буквально вчера народившиеся, маленькие и глупые, зато полные сил. Сил, которых ведьме так не хватало. Ивана встряхнулась. – Мы начали искать источники, но пока толком ничего не нашли. – Почти всё разрушено, – ведьма скривилась. – Но ведавшие искали пути, как укрыться от преследований, прятали идолы в пещерах и дуплах деревьев, алтари скрывали на кузнях и мельницах. Всё, что современные люди зовут "местом силы", когда-то, возможно, им было, но с гарантией уже исчерпалось. Если искать – то что-то, что выжило сквозь века, давно заброшено и мало кому известно. – Мельница! – внезапно очнулась Лёля. – Я знаю! Бабушка, пока жива была, рассказывала мне про мельницу, куда они бегали детьми, пока их село не разрушили. Как будто они там видели постоянно чертей, но я никогда ей не верила… В глазах ведьмы заискрились первые слабые огоньки. – И далеко эта мельница?