Глава 26

Солнце палило, как в середине страденя, ветер стих, а тени домов укоротились настолько, что совсем не защищали от жара. Я волокла тележку, обливаясь потом и чуть не падая от усталости. Я мечтала о ведре холодной колодезной воды, миске каши и постели. Именно в таком порядке. Даже страхи о том, ка к пройдет завтрашний день отошли на второй план.

Когда я вышла на нашу улицу и увидела краешек забора дома Селесы, открылось второе дыхание, и я рванула вперед почти бегом.

Пый привычно сыграл роль дверного звонка.

— Кто там? — спросил тонкий, дребезжащий от слез голосок.

— Сирго?! — удивилась я, — это я, открывай.

Загромыхал засов, для пятилетнего малыша он был слишком высоко, и открывал его Сирго непривычно долго. А когда дверь распахнулась, и я увидела зареванную мордашку… сердце ухнуло куда-то в пятки…

— Сирго, — подхватила я его на руки, а он заревел еще громче, — что случилось? Что-то с Лушкой или Анни?

— Тетька Елька! — он что-то ответил мне, но из-за рыданий, я ничего не поняла.

От ужаса сдавило голос, улица поплыла перед глазами.

— Сирго! — затрясла я мальчишку. — Что с Лушкой и Анни?!

— Тетька Елька! — снова выдохнул Сирго, уткнулся мне в шею и жалобно захныкал…

Меня накрыла паника. Я растерянно водила глазами по двору. Что я искала? Не знаю. Мне казалось, Лушка или Анни заболели, упали с высоты, поранились и умерли одновременно. В голове было пусто, а вместо крови в моих жилах бежал чистый адреналин. Неизвестно чему бы это привело, но из-за кустов, за которыми всегда играли дети, раздался шепот Лушки:

— Мам, у нас все хорошо… а вот тетя Селеса, — он тоже всхлипнул, — приходил дядька Жерен. И теперь она плачет и плачет… Дошка ее успокоить не может…

Облегчение было таким сильным, что ноги подкосились. Я плюхнулась прямо на землю у раскрытой калитки и разревелась. Обнимала плачущего Сирго и тряслась от рыданий и нервов.

— Мам? Ну, ты что? — Лешка с заплаканным Михой вылезли из-за кустов и обняли нас с Сирго с двух сторон. — Мам, почему ты плачешь? А тетя Селеса почему плачет? Почему, вообще, люди плачут?

— Тетя Елька-а-а, мамка плачет и плачет, — Михо сжал губки, — кто-то умер, да? Дошка говорит, когда папка умер… а мамка потом долго плакала… и никто ее успокоить не мог… как сейчас…

— Мам, — Лушка встревоженно зашептал мне на ухо, — они нас нашли, да? Надо снова бежать?

Бедные детки. Они смотрели на меня втроем. И в глазах всех я видела страх. Сирго и Миха боялись, что кто-то умер. А Лушка… Лушка боялся, что умрем мы… Все он понимал. Пережитое заставило его повзрослеть гораздо быстрее.

— Все хорошо, — улыбнулась я, — никто не умер и не умрет. Давайте мы с вами встанем, закроем калитку, и пойдем к вашей маме, узнаем, что случилось.

Я быстро успокоилась. Как только узнала, что с Лушкой и Анни все хорошо, все остальные проблемы перестали пугать.

В дом мы ввалились всей гурьбой. Я редко была в горнице, а уж днем, пожалуй, впервые. Заторможенный после эмоциональной встряски разум машинально отметил, что обстановка в доме была совсем не бедной… ну, смотря с чем сравнивать, конечно. Но в Нижнем городе Селеса не была беднотой. Крепкий средний класс.

У окна стоял круглый стол, накрытый вязанной скатертью, украшенной кистями. Ее края свисали почти до пола, скрывая тонкие, точеные ножки. Слева большой сундук с резной крышкой и рядом еще три поменьше. Куст герани в деревянном расписном горшке и фикус в кадке рядом с низеньким туалетным столиком, на котором стояло зеркало. На полу домокатные полосатые дорожки, ситцевые шторы, стекло в окнах…

Вряд ли она зарабатывает столько в харчевне, а значит ее муж был хорошим кузнецом. И что-то оставил ей про запас. Или им кто-то помогал.

Селеса плакала за занавесками, отделяющими кровати от горницы.

Дошка, услышав, что кто-то вошел, высунула наружу опухшую мордашку с покрасневшими глазками и кинулась ко мне.

— Тетька Елька! — вцепилась она в меня и заревела. Все остальные, даже Лушка, подхватили плач и ревели держась за мою юбку.

— Дошка, что случилось?

— Я не знаю, — прорыдала девочка, — мама ничего не говорит. Только плачет и плачет.

Я мысленно выругалась. Ну, Селеса! Ну, держись! Напугала всех за просто так!

— Дошка, уведи детей на кухню, — приказала я, — я поговорю с твоей мамой.

Дошка кивнула и, продолжая всхлипывать, утащила всю малышню с собой. А я пошла успокаивать Селесу. И вразумлять. Неизвестно, что у них там случилось с Жереном. Но это не повод доводить детей до истерики?

Сдвинула занавески в сторону, Селеса лежала в постели, обнимая подушку и воя в нее.

— Селеса! Хватит рыдать! — гаркнула я во всю мощь своего голоса. — Что случилось?! Говори!

Она оторвалась от подушки, подняла на меня зареванное и опухшее лицо и прошептала:

— Елька? — длинно всхлипнула, вытерла хлынувшие слезы и выдала, — он меня замуж позвал… а я… я… я согласилась! — И завыла по новой. — Как я детям-то скажу?! Как я в глаза их смотреть буду?! Как к могиле Алиха подойду?! А что люди-то скажут?!

— Селеса. — выдохнула я и села рядом на постель, — ты дура, да? Ты хотя бы представляешь, как ты детей напугала? На Дошке лица нет. Она-то помнит, из-за чего ты три года назад вот так рыдала. И мелкие об этом знают. Я их сейчас еле успокоила. Они думают, что снова кто-то умер, — добила я эту бестолковую бабу. — Да ты даже меня напугала!

Она ошеломленно смотрела на меня. Растрепанная, с опухшим и покрасневшим лицом и молчала. И было в ее глазах такая боль, что мне горло сдавило.

— И, вообще, — я улыбнулась через силу, — нашла из-за чего реветь. Он же тебе нравится?

Селеса кинула и покраснела… мне стало смешно. О времена! О нравы! Хотя я не помню, чтобы будучи принцессой я относилась с душевным страданием с таким стеснением. Возможно, как и в средние века другом мире, в королевских семьях проще относились к душевному и телесному влечению? У моего отца на моей памяти сменилось несколько фавориток. Даже, когда еще была жива мама…

— Значит надо радоваться, — улыбнулась я. — Ты заслужила право быть счастливой.

— Ты так думаешь? — всхлипнула Селеса. Я кивнула. А она схватила меня за руку и притянув к себе жарко зашептала на ухо, — я ведь всегда его любила. С детства. Мы втроем росли: я, Жерен и Алих. А когда выросли, — она шмыгнула носом, — они ко мне оба пришли: выбирай, мол… Оба мы тебя любим. Тебе решать за кого замуж идти.

— А ты выбрала Алиха? — улыбнулась я. Мало ли, какие думы у девицы бестолковой были. Девицы в своих поступках иногда совсем не последовательны.

— Нет, — мотнула головой Селеса и зарыдала, — Жерена. Но мои родители вой подняли, мол, Алих сын кузнеца, а Жерен нищий вор-карманник, сыр старьевщика-барыги. Как ты жить будешь?! Как детей растить?! И уговорили меня передумать. Я за Алиха пошла. Любил он меня, Елька, души не чаял. А я, — она зарыдала, — только о Жерене и думала. Все время.

Я молчала. А что тут скажешь? Я-Елена Анатольевна всю жизнь одного любила и ни на кого не смотрела больше. Так и осталась одинокой. Я-Елина от своей любви отказалась по воле отца и по его же приказу вышла бы замуж за нелюбимого. Детей бы родила. И я даже не знаю, в каком случае была бы счастливее…

— А потом, — Селеса перестала плакать. И застыла, глядя в стену, — Алих мой в тот вечер в кузне отработал, только домой пришел. Сел за стол, а я смотрю, а соль-то закончилась. Я к соседке побежала, там и узнала… Жерен, как я за Алиха вышла, из карманников ушел. Мы все радовались, что за ум он взялся. А он убийцей стал, — она выдохнула, — наемником.

Я обалдела. Думала, что послышалось мне… Жерен наемник?! Убийца?! Но он совершенно не похож. Обычный мужик… добрый…

— Вот соседка мне и сообщила, что поймали его. Он заказ получил, на аристократа какого-то, в Верхнем городе… В тюремной башне заперли. И повесить собирались на рассвете. Я тогда в истерику впала… рыдала, орала и Алиха во всех грехах винила. Уж не помню даже чего наговорила-то… но на слова не скупилась… Как будто бы он что-то сделать мог… А он… молча выслушал. Губы только в ниточку сжал… дверью хлопнул, ушел. Он часто уходил, в кузне ночевал. Ругались мы. Я и не подумала… Всю ночь проревела, Жерена оплакивала, а утром узнала. Алих его из тюрьмы вытащил… уж не знаю как, а пол стены разворотил. А сам, — она сглотнула, — сам там и погиб… стражники кинжалом подрезали…

Селеса села на кровати и закачалась, держась за голову:

— Я всем соседям сказала, что Алих заболел… и детям. А его тело Гирем с ребятами по-тихому домой через две ночи переправили… Жерен потом несколько лет в бегах был. А когда вернулся, ко мне пришел. А я, дура, — она всхлипнула и зарыдала, — выгнать его не смогла. А сейчас так, вообще… как я детям в глаза смотреть буду? Отца их на смерть отправила, — прошептала она, — а сама за убийцу его замуж вышла? Что мне делать, Елька?!

— Что делать, что делать, — повторила я, пытаясь сообразить хотя бы что-то. По-хорошему, следовало бы взять паузу и попытаться уложить в голове все то, что я узнала. А то чувствовала я себя, будто мне на чердак накидали кучу коробок с неизвестным содержимым и теперь требуют срочно сказать, есть ли там серебряная ложечка с яблоневым цветком на конце? И сказать, что не знаю, нельзя. — Встать, привести себя в порядок, умыться и успокоить детей. Прошлое не изменишь, Селеса. Надо жить дальше. Но и всей правды детям знать не нужно. Скажи, что замуж выходишь, что Жерен их папкой будет. Дети любят его. И он их тоже.

— Елька, — всхлипнула Селеса и обняла меня, зарыдав с облегчением, — как я рада, что Жерен тебя привел. Хотя поначалу ненавидела… прости… ревновала… дура, я, дура…

Ничего себе заявочки, я машинально обняла ее тоже. А я даже не заметила ничего. Умеет Селеса чувства свои скрывать. До поры до времени.

Дошка с детьми сидела на кухне. Она больше не плакала, но на ее личике застыла такая скорбь, что мне стало больно. Малышня сидела рядом притихшая и испуганная. Мы с Селесой вышли, Дошка вскинулась и с криком: «Мамка!», — кинулась обнимать мать. И малышня за ней.

А Селеса присела на корточки, обнимала деток и что-то шептала им. Рассказывала…

Я присела рядом с Лушкой и обняла его. Как-то очень больно стало вдруг от того, что мы с ним совсем одни на всем свете.

— Мам, — прошептал он, — хорошо, что у нас еще Анни есть, да?

— Да, сынок, — шмыгнула я носом. — Хорошо…

И, правда, почему люди плачут и от боли, и от радости?