35 глава

Руслан

— Прости, я ничего не понимаю в цветах, но эти, вроде бы, красивые.

Даже мне они такими кажутся, хоть и воняют безбожно — за каких-то двадцать минут весь кабинет пропитался их удушливым ароматом. Но девушки же любят вот такое, да? Такие знаки внимания?

Чёрт, знать бы ещё, как правильно — ухаживать за невинной обиженной на мужиков девушкой. Что нужно делать, чтобы не сесть задницей в лужу? Не спугнуть? И Артём мне в этом тоже не помощник, потому что с его советами и опытом только Виолетт трахать.

— Лилии? — удивляется и, повернув голову, как-то странно смотрит на меня.

Словно у меня вторая голова выросла или я вовсе в чудовище превратился.

— Всё хорошо? Ты не любишь лилии? Выбросим.

Кира отшатывается, врезается в меня спиной, а я инстинктивно прижимаю её к своей груди. Но насладиться моментом не даёт: крутится вокруг своей оси и упирается руками в мою грудь. Смотрит, прищурившись, а в глазах слёзы. И мне вспоминается вдруг, как Кира укусила меня в той комнатушке с хламом.

— Это Егор тебе сказал? Ты узнал? Это шутка такая? Думаешь, это смешно?

Что, мать его, происходит вообще? Так сильно не любит лилии? Розы куплю, делов-то.

Глаза Киры вдруг наполняются слезами, веки краснеют, а щёки наливаются румянцем. Краснота эта была бы очень милой, если бы не распространялась по коже с какой-то невероятной скоростью и не казалась такой болезненной. Ненормальной.

И я, окончательно охреневший, опускаю руки, а уже рыдающая Кира почему-то закрывает нос сгибом локтя и сдёргивает свою сумку со стола.

Вжик и проносится мимо, а я действую на глубинных инстинктах охотника: догоняю её у двери магазина, когда она пытается каким-то образом вскрыть дверь, дёргает истерически за ручку, а слёзы градом текут по щекам. Шмыгает носом, рвётся наружу, и это вообще не похоже на поведение девушки, которой всего лишь не нравятся подаренные мужчиной цветы.

Ну не впадают от этого в такую истерику.

— Да подожди ты! Что вообще происходит?

Кира трясёт головой, волосы падают на лицо, и я понимаю, что никакой романтики мне сегодня не видать, как своих ушей. Да и чёрт бы с ней. Разобраться бы в этой дичи.

— Отойди. На секунду отойди, я открою эту дверь, чтоб её, — прошу и Кира слушается.

Только повторяет, как заведённая: “Быстрее, пожалуйста, пожалуйста”.

Что, мать его, за херня творится? Никогда таким идиотом себя не чувствовал, как сейчас. В моей башке крутятся одни вопросы, и нет ни одного ответа, как не пытаюсь разобраться.

Проворачиваю в замке ключ, Кира вылетает на улицу со скоростью света. Останавливается, хватается рукой за стену и, закрыв мокрые от слёз глаза, часто-часто дышит. Это истерика? Паника? Страх?

— Кира, что случилось?

— Отойди от меня, — шипит, но голос у неё какой-то странный. Хриплый, и слова вылетают из будто бы распухшего горла со свистом.

— Да что я сделал?!

Мне очень сложно не материться сейчас. Потому что я не люблю того, в чём не могу разобраться. А с Кирой у нас с первой минуты всё идёт через задний проход, и это выводит из себя.

Она молчит, копается в сумке, а лицо ещё сильнее краснеет, опухает и приобретает синюшный оттенок.

— Боже мой, где оно? — разговаривает сама с собой, а в срывающемся голосе настоящая паника. На землю выпадает всякий гигиенический хлам, шариковая ручка, коробок спичек, и я не выдерживаю.

Вырываю у неё эту чёртову сумку, чуть не выбрасываю её куда подальше, но вовремя одёргиваю себя. Наматываю на руку длинный ремешок, чтоб нигде эта торба проклятая не потерялась, и крепко беру Киру за плечи. Слегка встряхиваю, чтобы на меня смотрела, а она и не сопротивляется. Только дрожит всё сильнее и сильнее и глаза закатывает, словно вот-вот вырубится.

— У тебя аллергия? — спрашиваю, хотя и так знаю ответ на этот вопрос.

Кира кивает и всхлипывает. Пытается набрать полную грудь воздуха, но дыхание хриплое, надсадное.

— Мне нужны таблетки… я их… в общаге забыла, — выталкивает слова наружу, словно в горле что-то застряло. — Я сейчас задохнусь, Руслан.

Промедление смерти подобно, и я одной рукой прижимаю к своей груди дрожащую Киру, второй кое-как запираю магазин и ставлю на сигнализацию. Сумка всё это время болтается, бьётся о всё на свете, но начхать.

На все эти манипуляции уходит не больше нескольких секунд, но они мне кажутся вечностью.

Чёртовы лилии.

Мысли проносятся в голове с фантастической скоростью, и я подхватываю Киру на руки, потому что так будет быстрее. Она что-то бормочет, а я прижимаю её к груди и почти бегу в сторону частной клиники по соседству. Я ничего не понимаю в медицине, потому не корчу из себя героя, а планирую доверить здоровье Киры профессионалам.

Хвала богам, до больницы всего метров триста, и минут через пять уже передаю Киру в руки дежурного врача. Её увозят, распухшую и красную, вцепившуюся в свою сумку, как за спасательный круг. А я остаюсь мерять шагами коридор.

Клиника совсем маленькая, но работают чётко. Не знаю, сколько времени брожу от угла к углу, но кажется, что часы. Рядом мигает лампочками кофейный аппарат. Обычно я не пью подобную бурду, но сейчас нестерпимо хочется обжечь горло дерьмовым кофе.

Но мелочи в кармане нет, и я пихаю в аппарат крупную купюру, но попасть с первого раза в узкий отсек не выходит — у меня трясутся руки.

Блядь, я второй раз чуть не угробил Киру. Сначала авария эта, потом лилии чёртовы. Хотя нет, всё началось с того, что я чуть не довёл Киру до истерики своими обвинениями. В аду сгорю, вот точно сгорю.

Хочется сломать что-нибудь, аж кулаки чешутся. Аппарат этот кофейный, например, в который никак не получается деньги запихнуть, или чью-то челюсть.

Я не знаю, какое у меня сейчас выражение лица. Но когда врач, вышедший наконец из палаты, видит меня, хмурится. Он невысокий, сухой, как сломанная ветка, и ему приходится смотреть на меня, задрав голову.

— Как она? — всё, на что я способен, а врач взмахивает рукой.

— Хорошо, вы вовремя успели. Минут пять ещё полежит и можно уезжать.

Я обещаю оплатить довольно внушительный счёт, накидываю сверху за беспокойство, и напрочь забываю о жгучем желании выпить кофе и разбить кому-то рожу.

Что такое пять минут? Кажется, ерунда, но когда чего-то ждёшь, каждая секунда превращается в часы.

— Мужчина, вы куда? — кричит мне вслед девушка, до этого со скучающим видом перебирающая что-то за стойкой регистратуры, а я хватаю из большой корзины бахилы и, кое-как напялив их на ноги, толкаю дверь палаты, в которой лежит Кира.

Бахилы на мой размер не производят, и скользкие шелестящие куски плёнки слетают после нескольких шагов — они и так на одних носках держались. Но плевать, на всё плевать, потому что мне нужно своими глазами убедиться, что с Кирой всё хорошо. Врач может, что угодно говорить, мне необходимо увидеть её.

— Аллергия на лилии, значит, — говорю и за пару шагов останавливаюсь у стоящей в центре палаты Киры.

— Я ненавижу лилии, они меня когда-нибудь убьют, — заявляет мрачно и отводит взгляд.

— Ты подумала, что я решил так пошутить? То есть ты такого обо мне мнения? Мне что, мать его, двенадцать лет, чтобы такие шутки шутить?

Не знаю, чего во мне сейчас больше: злости или радости, что всё-таки успел. Кира действительно выглядит намного лучше, а по мне так чудесно она выглядит.

— Я… просто испугалась, — морщится, но героически закусывает губу и смотрит на меня прямо и открыто. И, чёрт возьми, виновато. — Прости… я почему-то решила, что Егор тебе обмолвился о моей аллергии, он знал. Прости, я не подумала, у меня была паника.

Она что-то ещё пытается сказать, нервно заправляет волосы за ухо, но упрямая прядь снова падает на лоб. И в моей голове что-то щёлкает после её извинений. Что-то, запускающее механизм, превращающий меня в того, кем я уже давно не был.

Обхватываю ладонями её лицо, запрокидываю голову и наклоняюсь так низко, что наше дыхание смешивается, а губы замирают в миллиметрах друг от друга. Кира смотрит на меня без тени страха — как тогда, в подсобке, когда сопротивлялась и пыталась изо всех сил дать отпор. И кажется, что снова укусит, и я ловлю себя на мысли, что хочу быть искусанным ею, разорванным на части.

— Ты меня с ума сводишь, — говорю, хотя ведь хотел всего лишь спросить о её самочувствии.

Но когда аромат диких цветов и тёплое дыхание касается моей кожи, ни о чём, кроме её губ думать не могу. Они так близко и я уверен, что слаще мёда.

— Руслан, я…

— Тс-с, не говори ничего, — прошу и провожу губами по её щеке. Закрываю глаза, вдыхаю полной грудью запах девушки, которую больше всего на свете хочу забрать себе, сделать своей.

Оказывается, стать у кого-то первым мужчиной — не такая уж и бредовая идея.

— Ты такая красивая, когда злишься, — усмехаюсь и зарываюсь пальцами в её волосы, а Кира дышит, как испуганный заяц. — Я совсем не умею всего этого, веришь? Ухаживать, говорить комплименты… не умею. Даже цветы вон какие выбрал, дебил.

— Они красивые были, правда, — выдыхает едва слышно и откашливается. — Руслан, зачем тебе всё это надо? Егор ведь прав: я…

И тут меня накрывает. Я не хочу ничего слышать о своём брате от Киры. Потому что… потому что боюсь его возненавидеть. Но и от этой девочки отказываться не хочу. Не умею.

И меня невыносимо бесит, что Егор сумел поселить в ней столько комплексов, что хоть головой об стену бейся.

— Егор… — вздыхаю, прижимая её голову к своему плечу, перебираю пальцами шелковистые спутанные волосы. — Просто молчи о нём, пожалуйста. Я не выдерживаю, знаешь? Это всё слишком для меня, всё это.

— Руслан, — сдавленно, глухо, и у меня разрываются в клочья остатки терпения. Когда она произносит моё имя, перед глазами рождается слишком много неприличных картинок.

— Посмотри на меня, — прошу, поддевая пальцами её подбородок, ловлю взгляд, в котором слишком много непонятных мне эмоций. — Ты мне нравишься, веришь? Очень нравишься, девочка с малахитовыми глазами.

Мои непослушные пальцы снова ласкают кожу на её щеках, надавливают чуть сильнее, а Кира хрипло вздыхает. Просто дыхание, а для меня как музыка. Как брачный зов.

Господи, дай мне сил не спугнуть её. Дай сил выдержать и не совершить ошибку.

Я подхожу к невидимой черте, за которой есть счастье обладать этой раненной одним козлом девочкой. Черта мигает сигнальными огнями, а со всех сторон отравленные пики, на которые так легко напороться. Под ногами пламя, ветер свистит в ушах, и я кожей чувствую опасность. Шаг вправо, шаг влево — расстрел. Но я готов рискнуть.

И рискую.

Целую Киру, впиваюсь в её рот, как обезумевший от жажды путник. Знаю, что должен быть аккуратным, понимаю, что обязан быть нежным, но… это почти невозможно, когда лакаю сладость, как кот сметану. Это невыносимо прекрасно, порочно и преступно. Я прикусываю нижнюю губу Киры, она всхлипывает, но я не даю ей возможности оттолкнуть меня: смыкаю руки на её спине, вдавливаю в своё тело, а в штанах самый настоящий пожар. Каждой клеткой кожи я чувствую обжигающие языки пламени, разгорающегося в моих венах.

И в этот момент не существует ничего и никого. Только её губы и моё неистовое желание ими обладать.