39 глава

Кира

Нет, сначала в трубке слышится шипение. Потом тяжёлый вздох, и я узна́ю его из тысяч других, даже очень похожих. Не успев остановить себя, почти выкрикиваю в трубку:

— Папа? Папа, это ты?

Он снова вздыхает, но уже с облегчением и тихо говорит: "Да, дочка, это я".

Молчит, молчу и я, изо всех сил вглядываясь в сумрачное небо. И ведь рада его слышать, очень рада, но недавняя ссора будто бы провела невидимую черту, за которой нам с отцом вдруг стало невыносимо сложно найти общий язык.

— Номер незнакомый, — замечаю, а папа тихо смеётся.

— С моего ты уже который день трубку не берёшь. Пришлось постараться, чтобы ты меня услышала.

Ем сэндвич, тяну время. В кафе, кроме меня, почти никого, и это создаёт иллюзию, что больше во всём мире нас осталось лишь двое — я и папа. Лишь тихо жужжит кондиционер, да играет лёгкая музыка, а на сердце неспокойно.

Мне хочется спросить, почему он так поступил? Почему предпочёл выкручиваться, скрывать, общаясь с родной дочерью под покровом тайны, словно бы она достойна только того, чтобы с ней встречались украдкой? Но все эти вопросы тонут в моей личной внутренней пустоте. В вакууме.

— Я тебя очень разочаровал? — нарушает затянувшуюся паузу папа, а я киваю, хоть он и не может меня видеть.

Но папа понимает. У нас с детства было практически мистическое взаимопонимание. Может быть, это неправильно, но отца я любила всегда больше чем маму. Мне казалось, что он лучше всех остальных способен меня понять. Да и любовь к точным наукам у меня от него. Я и похожа на него поразительно, но как казалось, не только я одна.

— Если бы ты только знала, как мне не хотелось, чтобы всё получилось вот так… плохо всё получилось, в общем.

Папа просто не знает, насколько на самом деле всё получилось плохо. И что мне пришлось выслушать от Руслана, потому что я знать не знала, что у меня есть сестра.

А ещё интересно, в курсе ли папа, чем занимается Виолетта? И если в курсе, то почему ничего не делает для того чтобы изменить ситуацию?

— Дочь, не молчи. Скажи хоть что-то.

Мне не нужно сейчас видеть отца, чтобы понимать — он расстроен. Наверное, даже хмурится, растирает ладонью лоб, как делает это всегда, когда о чём-то тревожится. Я так хорошо его знаю, но знаю ли на самом деле?

— Пап, я… я правда, не знаю, что сказать. Честно.

Я закрываю глаза. Пытаюсь унять скачущее в груди галопом сердце и закусываю щёку с внутренней стороны, чтобы не расплакаться. Папа молчит, лишь тихое дыхание в трубке, словно шелест.

— Я очень виноват перед всеми вами. Матерью, тобой.

— Перед Кирой ты тоже, наверное, виноват.

Я впервые позволяю себе назвать её вслух не Виолеттой. И пусть мне всё ещё нелегко даётся это осознание, но и сценическим именем нельзя называть человека вечно.

— Папа, я хочу встретиться с ней, — вдруг говорю, хотя совершенно не об этом хотела сказать. Вообще попрощаться планировала, чтобы дальше спокойненько предаваться хандре. Но вырвалось и уже не воротишь сказанного назад.

— Ты уверена? — спрашивает осторожно, а я задумываюсь.

Уверена ли я? Не знаю, но и прятаться от новой правды дальше нет смысла. Мне действительно интересно, какой человек — моя внезапная сестра.

— Кира… — снова тяжело и протяжно вздыхает. Молчит, но я уже всё для себя решила. И даже папа меня не переубедит. — Может быть, пока подождёшь? Не торопись, пожалуйста.

И тут меня пронзает догадка, от которой очень трудно отмахнуться.

— Ты ей не рассказывал, что мы приходили? Нет? Что о ней известно стало говорил? Или сделал вид, что ничего не произошло?

По венам бежит оживление. Не могу усидеть на месте — мне хочется бежать, куда глаза глядят, потому что второй раз за несколько дней разочароваться в родном человеке — небольшое удовольствие.

— Это непросто, дочь. Давай я приеду к тебе, завтра встретимся, поговорим? Я тебе всё объясню. Я попытаюсь сделать всё, чтобы ты меня поняла. Кира, не обижайся, но всё не так просто.

— Папа, я ведь пытаюсь тебя понять, изо всех сил пытаюсь. Но у меня ничего не получается.

Хочется бросить трубку и заплакать. Или громко разрыдаться, не прерывая звонка, чтобы папа понял, как сильно меня ранит его трусость.

— Дочь, люди иногда совершают ошибки. Их потом трудно исправить, но я пытаюсь, правда. Просто поверь своему отцу и немного подожди.

Обычно в таких случаях следуют фразы вроде: “Разве я тебя когда-нибудь подводил? Разве обманывал?” и всё в таком духе, но папа, наверное, понимает их неуместность в нашей ситуации.

Всё в нашей жизни изменилось в тот момент, когда Руслан… ай, ладно, я не буду думать, каким именно способом он познакомился с Виолеттой. Не хочу представлять их — у меня для этого слишком живое воображение.

Но я обещаю отцу, что пока не стану торопиться. Даже не знаю, почему так делаю.

Хотя нет, конечно же, знаю. Потому что боюсь на самом деле встретиться лицом к лицу с Виолеттой. Боюсь, что всё станет только хуже.

Папа пытается наладить наше общение, изо всех сил старается, но получается так себе. Если бы где-то проводили фестиваль отцов, он наверняка взял бы там утешительный приз, как самый упорный кандидат. Задаёт какие-то вопросы, рассказывает о забавных случаях, произошедших в нашем маленьком городке, пока я грызу гранит науки в большом городе. Я же лишь поддакиваю, изредка киваю и самой смешно от нашего жалкого разговора.

Честное слово, лучше бы он оказался злостным тираном. Правда, так было бы намного легче — я бы могла с чистой совестью его ненавидеть, страдать тихонечко в уголочке или бороться с гордо поднятой головой. Лишь бы не испытывать разочарования, лишь бы не оно.

Отвратительное чувство, право слово. Оно, как отрава, проникает в кровь и медленно, капля за каплей, уничтожает всё хорошее.

— Пап, не приезжай завтра, — прошу вдруг вместо того чтобы вежливо попрощаться.

Отец затихает, и тяжёлый вздох как ответ на все мои вопросы. Конечно, ему неприятно. Наверное, больно. Возможно, невыносимо такое слышать от родной дочери, которую так легко называл единственной. Но я действительно пока не готова встречаться с отцом лицом к лицу, когда могу наговорить глупостей.

Не хочу портить наши отношения ещё больше. Я и маме звонить боюсь, чтобы не сболтнуть лишнего.

— У меня экзамен завтра важный, потом я на работу поеду. Последняя смена перед отпуском, ты же понимаешь. Понимаешь же?

Отец поспешно соглашается, и если бы я знала его чуть хуже, подумала, что он совсем не обиделся. Так легко и просто он смеётся и убеждает, что всё хорошо и он всё понимает.

Наверное, я наказываю его. Включаю злобную маленькую девочку, обиженную на всех и вся, и караю отца игнором. Отыгрываюсь на нём за все свои неудачи, делаю его жертвой, но…

Если посмотреть фактам в лицо, разве не за что? Разве не его трусость и желание спрятать голову в песок привели к такому итогу? Я ведь всегда им восхищалась. Считала, что мой папа — самый лучший, честный и справедливый. Не верила, что он способен на низость. Наивная? Возможно, но только папа никогда повода не давал усомниться в себе. Ни разу. А оказалось, что у него духа не хватило быть честным.

Сложно, Господи, как это всё сложно.

Кладу трубку и ещё долго сижу, мешая ложкой остывший кофе, смотрю во тьму за окном, но совсем ничего не вижу. Клубок проблем и разочарований стал поистине огромным и сейчас катится в мою сторону, подминает под собой, ломает меня.

Я знаю, что не бывает в жизни безоблачного счастья — я ж не восторженная дурочка, чтобы думать иначе. Но так хотелось верить. Ну, да ладно, переживу.

Сердечные страдания, как ветрянка. Их нужно пережить, чтобы заработать иммунитет. Но так хочется получить прививку, чтобы никогда-никогда не обжигаться. Только вряд ли такие вакцины где-то продают, а жаль.

Когда от самой себя становится тоскливо, а переживания сидят в печёнках, расплачиваюсь за свой заказ и выхожу на улицу. За спиной остаётся звон колокольчиков, а впереди оживлённый проспект, и люди прогуливаются туда-сюда, выгуливая лучшие шмотки.

По пути в общежитие встречаю парочку сокурсников, меня долго уговаривают отправиться с ними на вечеринку, которая проходит с невиданным размахом в квартире одного из мажоров нашего потока. И я уже практически согласная, потому что решила ведь твёрдо: буду жить на полную катушку, а все страдания оставлю за порогом.

Такси поймано, ребята воодушевлены, и я занимаю отведённое для меня место на заднем сиденьи. Вот-вот я окажусь среди весёлой толпы, где будет слишком много шума, алкоголя и безбашенности. И я обязательно вольюсь в этот поток, расслаблюсь и забуду обо всём на свете хотя бы до рассвета. Может быть, даже пофлиртую с кем-нибудь, чтобы напрочь забыть обо всех комплексах и снова поверить в себя.

Но телефонный звонок врывается в мои благостные размышления. Не знаю, кто это, и даже трубку брать не хочется, но что-то внутри сладко замирает.

Вдруг Руслан? Чёрт, почему так радуюсь-то? Дура!

Но это не Руслан, это Наташа, и я зла на саму себя за глупую надежду.

Сбрасываю звонок, такси трогается с места, но Наташа упорная — звонит и звонит. Пожар там, что ли?

— Кира, Кирочка, ты где вообще?

У Наташи испуганный голос, встревоженный до максимума, и мне это совсем не нравится.

— Я к Иванову на вечеринку еду, — сообщаю, пытаясь не слишком громко кричать, хотя в машине царит сильное оживление. — Что-то случилось?

— Срочно приезжай, срочно! — нервничает Наташа, и я не спорю.

У Наташи редко бывают приступы тревоги — она не из тех, кто будет истерить по любому поводу.

— Остановите, пожалуйста! — прошу таксиста, тот пожимает плечами и высаживает меня у обочины.

Ребята недовольно гудят, но я, извинившись перед ними, убегаю.

— Что стряслось-то? — почти кричу в трубку, а Наташа говорит то, что услышать я точно не ожидала:

— Егор твой. Он в наше окно влез. Давай шустро, потому что дела плохи.

И отключается.