Глава 10. Семья

В этот раз поговорить с графом не вышло. Он опять куда-то сильно спешил. Скоренько затолкал в себя мою стряпню, не забывая ее нахваливать и постанывать от гастрономического удовольствия, а потом сбежал принимать ванну, которую с помощью магии подготовила для него Лунет. На этом наша встреча закончилась.

Я даже не успела рассказать про Олифа.

Может, оно и к лучшему. Представлю Его Сиятельству сразу всех. Вот он удивится, обнаружив, что теперь у него, блэквудского чудовища, целый штат прислуги!

И все же спать я легла разочарованная. Мне хотелось провести с Реймоном Марцеллом чуть больше времени. Поговорить с ним, послушать его приятный бархатистый голос, окунуться в эти медовые, тягучие нотки. Увидеть в голубых глазах восхищение моими успехами.

Утром снова пришлось собираться в город. Дел было уйма. Но хотя бы теперь мы путешествовали по Ниену в собственном экипаже.

Начать я решила с подарков. Конечно, я никому не сказала, что и зачем собираюсь покупать. Готовила для всех новогодний сюрприз. А сюрприз, как известно, на то и сюрприз, что его не ожидают.

С Лунет было просто. Вспомнив, как часто она прихорашивается у зеркала и как любит рассматривать украшения в господской шкатулке, я приказала кучеру свернуть к лавке с драгоценностями. Там я выбрала легкий браслет из золота на самое тоненькое запястье. Для человеческой девицы — браслет на руку, а для волшебной птицы — цепочка на шею.

Надеюсь, Лунет оценит. Теперь можно не только любоваться дорогими побрякушками, но и носить на себе.

Люсиль я тоже не обошла вниманием. Пока девица ждала меня в карете, я купила для нее отрез роскошной шелковой ткани — пусть закажет себе платье, какое захочет, или сама пошьет. А еще — новую зимнюю шапку и муфточку, чтобы греть руки. Вон какие они у нее от холода красные. Ни перчаток, ни варежек! Всё ладони в карманах прячет.

Для кучера и его семьи я собрала гостинец в бакалейной лавке: пакетик шоколадных конфет, подарочный набор сухофруктов в красивой белой коробке, перевязанной алой лентой, и большую банку черного чая.

Осталось придумать, чем порадовать снежного дракона и Его графское Сиятельство.

Эта проблема была уже посложнее. В чем нуждается снеговик? Что подарить мужчине, у которого столько золота, что он может позволить себе купить весь Ниен? Наверное, что-то нематериальное. Ощущение заботы и праздника, уюта и неодиночества. Я решила не торопиться и все спокойно обдумать.

Закупившись, мы отправились в Менморт за семьей мистера Олифа.

Наш кучер ужасно нервничал. Когда мы остановились у стен работного дома и попросили привратника вывести к нам родных нашего слуги, глаз Ола задергался еще сильнее. Сидя на козлах, возница то и дело оглаживал ливрею, крутил пуговицы на ней, поправлял галуны, стряхивал с ткани несуществующие пылинки и смотрел, смотрел, смотрел на дверь в нетерпеливом ожидании.

И вот они вышли. Две худенькие фигурки в серых нищенских платьях покинули этот уродливый оплот скорби. Мать и дочь. Обе бледные, изможденные. Кожа да кости. Они двигались неуверенно, щурились на дневной свет, словно узницы, долгое время пробывшие в тюремном мраке, и, похоже, не понимали, куда и зачем их ведут. Привратник подталкивал женщин в спины — не грубо, но и не церемонясь.

Родные Олифа его, такого нарядного, не признали. А он растерялся. Смотрел на них с облучка кареты и тяжело, судорожно сглатывал. Затем соскочил на землю, бросился к семье и… снова замер в нерешительности.

Примут? Оценят? Скучали?

Три года прошло с последней встречи.

— Олиф… Неужто ты? — воскликнула женщина, прижав руку сначала к сердцу, затем к губам.

— Папа? — девочка рядом с ней распахнула глаза: она глядела на мужчину жадно, с детским любопытством, но приблизиться не смела. Суровая жизнь в Менморте научила ее кротости и осторожности.

— Все хорошо, — дрожащим голосом прошептал Олиф. — Теперь все будет хорошо. Мы уедем отсюда. Из этого ужасного места. Слышишь, Гаэл? Уедем. У меня теперь есть работа, — он оттянул на себе кучерскую ливрею — доказательство своего нового статуса. — Я смогу вас обеспечить. Мы больше не будем голодать. И вам тоже дадут работу. Достойную работу. Еду. Крышу над головой. Мы будем жить вместе. Видеться каждый день.

Женщина, которую он назвал Гаэл, всхлипнула. Ее губы задрожали, по щекам покатились слезы. С суеверным страхом она оглянулась на угрюмое здание Менморта за своей спиной, словно боялась, что оно сейчас оживет и затянет ее обратно в свою каменную утробу. Разрыдавшись, она бросилась в объятия мужа, а следом за ней кинулась к отцу и девчушка, вдохновленная примером матери. Втроем они застыли, тесно прижавшись друг к другу. Обнявшись впервые за много лет. Разбитая семья, сумевшая воссоединиться.

Люсиль отвела глаза.

Я сморгнула слезы.

Вдруг позади раздался зычный крик, полный свирепой ярости.

— Ты! Девка паскудная! Дрянь неблагодарная! Нашлась наконец, мерзавка!

Люсиль вздрогнула и обернулась. Глаза ее округлились. Кровь отхлынула от лица.

Посреди расчищенной дороги, ведущей к работному дому, стоял мужчина с черной лохматой бородой. Судя по тому, как задрожала Люсиль, — ее отец.

— Ты чего из «Фляги» сбежала, тварь? — заорал он, сжав кулаки. — Мне же бычара Крю за тебя заплатил. Пришлось вернуть ему все до последнего медяка.

От страха моя бедная напарница оцепенела. У нее отнялся язык. Ее руки, ноги, губы тряслись. Она приросла к земле и смотрела на своего родителя в ужасе, будто не человек перед ней, а оживший кошмар.

Толку от нее сейчас было чуть, поэтому я решила вмешаться.

— Вы, мистер, хотели продать свою дочь в бордель. Городская стража этого не одобрит. У нас людьми не торгуют. Так что отвяжитесь от нас и ступайте своей дорогой.

— А ты кто еще такая?

Теперь бородач смотрел на меня. Взгляд у него был темный, страшный, вид — отчаянный. Так выглядит человек, которому нечего терять. А если мужчине нечего терять, то он превращается в зверя, лютого, безжалостного, способного на все.

Между лопатками заструился холодок.

— Она — моя дочь, — взревел мужик. Его звали Джофрэ. Я вспомнила имя. — Моя собственность. Моя вещь. А со своими вещами я поступаю так, как считаю нужным.

Глаза у него были красные, все в сетке кровеносных сосудов и пылали адским огнем.

Говорить с ним было страшно. Хотелось позвать на помощь крепких надзирателей из Менморта, но привратник, как назло, куда-то запропастился, а наш новый кучер держался в стороне — не храбрец ни разу. С видом пугливого зайца он закрывал спиной собственную семью. На его поддержку рассчитывать не приходилось.

— Дети не собственность родителей, — возразила я, чувствуя слабость в ногах.

Он же на нее бросится! Ей-богу, бросится! Схватит Люсиль за косы и потащит домой. И никто ему не помешает, такому бугаю. Что мои хрупкие женские кулачки против горы стальных мышц?

— Ты, дамочка, в чужие дела не лезь, — Джофрэ сплюнул на снег. — Дочери обязаны помогать отцам, иначе на кой демон они нужны? Я, значит, эту нахлебницу двадцать лет одевал, кормил, воспитывал, и вот у нее наконец появился шанс стать полезной, а она взяла да сбежала. Нет чтобы отплатить отцу за добро. О себе только и думает. Да, Люсиль?

Люсиль стояла в тени кареты ни жива ни мертва и от ужаса не могла вымолвить ни слова. Ее большие, распахнутые глаза стремительно наполнялись слезами.

Глянув на нее, мужик мерзко ухмыльнулся и вдруг заговорил по-другому, почти ласково, словно острый нож мягкой бархатной тряпкой обернул:

— Папку своего совсем не жалко, а? Бросила одного в долгах. Люди, которым я должен, гоняются за мной по всему городу, как гиены, растерзать хотят. Одна дорога мне осталась — в работный дом. Только там от них можно спрятаться. Только туда им хода нет. Но что это за жизнь — батрачить за хлеб и крышу над головой? Такую участь ты хочешь своему отцу? Я же твоя единственная кровь. Мать померла, братьев и сестер нет. Я один у тебя. Помоги.

Вот жулик, аферист! Тактику сменил. Понял, что на такую бесхребетную девицу, как Люсиль, легко надавить. Заморочит ей голову — и она, балда совестливая, уйдет с ним добровольно.

— Не слушай его, Люсиль, — зашептала я. — Ничего ты не должна этому гаду. Он о тебе не думал, когда в бордель продавал. И то, что ты его единственная родня, ему не помешало.

Крупные слезы катились по щекам моей помощницы.

— Клевета! В какой еще бордель? Что ты мелешь, женщина! В таверну! Разве ж тяжело во «Фляге» подавальщицей работать, кружки да тарелки носить? — притворился дурачком Джофрэ.

— Вот только не надо! — ткнула я в его сторону пальцем. — Прекрасно же знаете, кем еще вынуждены подрабатывать тамошние разносчицы.

— Тоже мне труд тяжелый — ноги перед мужиками раздвигать! — усмехнулся подонок. — Знай себе лежи на спине, деньги да удовольствие получай. Непыльная работенка. Не перетрудишься. Раз природа расщедрилась и дала такое богатство, — Джофрэ очертил руками в воздухе песочные часы, — грех его не использовать. И папке бы помогла, и себе.

Согнувшись пополам, Люсиль разрыдалась в голос.

Боже мой, как же отец ее загнобил, как запугал! Слово ему поперек сказать боится.

Я оглянулась на Менморт. Серое здание работного дома безучастно взирало на нас темными пустыми окнами.

Если я сейчас закричу, кто-нибудь услышит, прибежит на помощь?

В поисках защиты я обратила взгляд в сторону мистера Олифа — мужчина ведь! — но тот трусливо отвел глаза. Жена и дочка стояли за его спиной, низко опустив головы, покорные и тихие. Не люди — тени.

Люсиль едва держалась на ногах. Казалось, еще немного — и сядет прямо в снег, рухнет в него без сил, захлебываясь слезами.

 — Ладно, — сказала я этому упырю Джофрэ и полезла в карман за кошельком. — Сколько вам дать, чтобы вы оставили дочь в покое? Я погашу ваши долги, а за это вы навсегда исчезнете из жизни Люсиль. Вообще забудете о том, что у вас когда-то был ребенок.

В красных, воспаленных глазах мерзавца вспыхнул алчный огонек. Я почти увидела, как завертелись шестеренки в его голове: мерзавец раздумывал, как содрать с меня побольше.

Таким бросишь кусок, они сожрут и тут же явятся за добавкой. Таких чем больше кормишь, тем сильнее они наглеют. Такие, почуяв выгоду, уже не отвяжутся, присосутся пиявкой и станут пить кровь, пока не лопнут от жадности.

Заплатить за свободу Люсиль — не выход, не решение проблемы.

Но что делать?

Как иначе убрать эту гориллу с нашей дороги?

—  Сто золотых.

— А не много ли? — скривилась я.

Хотелось утопить подлеца в канаве, а не набивать золотом его карманы.

— А почему бы и нет? — скалился Джофрэ. — Вон какая лялька разодетая, — кивнул он на свою дочь. Она была в моем новом платье. Свое испачкала во время первой встречи с драконом. — Сразу видно, хорошо устроилась. Покровителя небось нашла богатого. Живет цаца припеваючи, пока ее отец на дне прозябает. Пусть делится!

Покачав головой, я достала кошелек и уже собралась швырнуть им в Джофрэ, но тут вмешалась Люсиль.

Она разогнулась, вытерла руками мокрые щеки и сказала с отчаянной решимостью в голосе:

— Не надо, не платите. Я уйду с ним.

— Что? — я развернулась и схватила ее за плечи. Даже встряхнула разок. — Нет, не смей. Не губи свою судьбу.

Люсиль шумно вздохнула. Ее глаза звездами горели на бледном, как полотно, лице. Да не лицо это было даже — маска, натянутая на кости черепа.

— Ты ничего ему не должна. Пусть катится отсюда колбаской. Я не дам тебе совершить ошибку.

Меня охватила паника. Едва ли не впервые в жизни. Я готова была скрутить Люсиль по рукам и ногам, камнем повиснуть у нее на шее, только бы не отпускать в лапы этого негодяя.

— Правильно, — осклабился папаша Джофрэ. — Лучше золота мне, чем эту нахлебницу. Бычара Крю, может, и не возьмет ее обратно.

Люсиль оттолкнула меня, вырвалась из моих рук.

— Помогите! — закричала я в равнодушную многоглазую морду Менморта.

Возница наш дернулся, будто хотел помочь, но так и остался рядом со своей семьей.

— Не делай этого, Люсиль, — молила я. — Не возвращайся к нему!

Но Люсиль не слышала. Она подняла подбородок, расправила плечи и вдруг схватила с козел забытый кучером кнут, которым мистер Олиф погонял лошадей.

Щелкнул кнут в воздухе и со свистом ужалил снег в сантиметре от ног Джофрэ. Бородач подскочил. Ухмылка победителя сбежала с его лица. Глаза распахнулись от страха и удивления. В испуге Джофрэ попятился от дочери. А та наступала на него с кнутом в руке. Не девка — фурия! Решительная, отчаянная, бесстрашная. Настоящая богиня возмездия!

— Ни золота тебе, ни дочери! — закричала Люсиль во всю силу легких и снова ударила кнутом.

Джофрэ подпрыгнул и отбежал от нее на несколько метров. Он явно не верил своим глазам. Таращился на Люсиль. Открывал и закрывал рот.

— Не отец ты мне! И никогда им не был! Убирайся из моей жизни! И приближаться ко мне не смей. Сунешься еще раз — забью до смерти.

И вновь черное жало кнута взвилось в воздух, рассекая его с грозным пронзительным звуком.

Но не ремня в руке дочери испугался Джофрэ, а выражения ее лица — Люсиль кипела от гнева. Она словно вобрала в себя всю ярость вселенной. Куда только подевалась ее привычная робость? Перед нами был другой человек. Доведенный до крайности, уставший терпеть, бояться и подставлять щеки под удары.

— Вон!!!

Джофрэ присел, будто придавленный ее криком, а затем рванул прочь — только пятки сверкали.

Опустив кнут, Люсиль посмотрела на меня и уверенно кивнула.

— Я заслуживаю нормальную жизнь, — сказала она, но не мне, а самой себе. — Я заслуживаю.

* * *

Все мы были под большим впечатлением от случившегося и домой возвращались в полном молчании. Половину дороги Люсиль смотрела в окно. Я нет-нет да поглядывала в сторону своей напарницы и видела, как с каждой минутой меняется выражение ее лица. Сначала ее губы были плотно сжаты, а подбородок выдвинут вперед, но вот рот приоткрылся, а в глазах промелькнула тень сомнения.

Люсиль повернулась ко мне:

— Все правильно?

Сейчас на диванчике передо мной сидела та застенчивая, боязливая девушка, которую я вызволила из дома терпимости. На миг ее лицо будто утратило форму, обмякло и начало сползать вниз — потекло, словно восковая свеча под огнем.

— Я все сделала правильно?

Ее руки задрожали и нервно скомкали ткань юбки на коленях.

— Ты все сделала правильно, — я заставила свой голос звучать уверенно.

Люсиль кивнула и снова устремила задумчивый взгляд в окно кареты.

Повозка поскрипывала, тряслась на неровной лесной дороге. Жена кучера Гаэл устроилась вместе с мужем на козлах. Супруг должен был объяснить ей, куда мы едем и кому их семье предстоит служить. Нелегкий разговор. Их дочь, шестнадцатилетняя Жюли, сидела на том же диване, что и Люсиль. Она забилась в самый угол кабины, словно пыталась занимать как можно меньше места. Девчушка была очень худенькой. Явно все эти годы в Менморте не доедала. Скудное питание и тяжелый физический труд сделали свое черное дело: пока благополучные ровесницы Жюли расцветали, наливаясь женской прелестью, сама она выглядела угловатым подростком. Ей никто не дал бы больше тринадцати лет.

Ничего, теперь отъестся. И щечки округлятся, и руки перестанут напоминать тростинки. Может, даже вырастет чуток, а то больно мелкая — метр с кепкой да и то в прыжке. А ведь родители высокие. Значит, это голод не дал бедняге вытянуться.

И мать, и дочь покинули работный дом с пустыми руками, практически голые. У них не было ничего своего, никаких личных вещей. Даже одежды — один комплект.

Я купила им добротные шерстяные платья на зиму, легкие из хлопка на лето, каждой по недорогому пальто, по паре обуви для улицы и для дома.

Бедняжки до конца не верили, что теперь у них куча одежды.  Так много, что даже нужен целый шкаф! После общей спальни на двадцать человек шкаф наверняка казался им настоящей роскошью. Все, что у них было в Менморте, — маленькая ветхая тумбочка у кровати. Но в тумбочку такая гора вещей не влезла бы.

Чтобы Гаэл не боялась ехать в замок на холме, я попросила мистера Олифа по дороге расписать жене, сколько всего приятного ждет ее на новом месте.

Отдельная комната для нее и мужа. Их личная. Только для них двоих. Постель с толстым матрасом, укрытым чистой хрустящей простыней, пухлые подушки с наволочками, одеяло, пахнущее цветами. Свой стол, стул, комод. Шкаф, конечно. Зеркало! Сытные завтраки, обеды и ужины. Мясо и крупы каждый день. Даже сладости.

Уловка сработала. Мысли об уютных мелочах наполнили Гаэл смелостью. При виде суровой громады Блэквуда она не хлопнулась в обморок, не заверещала в испуге — зябко поежилась и вместе с дочерью вошла в дом. В обитель про́клятого графа.

Поужинав, мы принялись за уборку. Пока мистер Олиф приводил в порядок старую опустевшую конюшню и сарай для карет, мы с женщинами занялись первым этажом замка. Четыре пары рабочих рук — это вам не шутки! Вместе мы отмыли холл и лестницу, гостиную и кухню, сняли со всех углов паутину, повесили на окна новые шторы, а полы застелили пушистыми коврами, по которым было так приятно ходить босиком. Мы все попробовали. И я, и Люсиль, и Гаэл с Жюли по очереди скинули туфли и прошлись голыми ногами по мягкому высокому ворсу.

Замок постепенно оживал, становился уютнее, возвращал былое величие.

Впереди было еще много работы, но я чувствовала, что Блэквуд заслуживает наших стараний. Мне нравилось вкладывать в него силы.

— Мэри, что… Что происходит?

За всеми хлопотами я пропустила полночь. Не услышала ни боя часов, ни звука шагов на лестнице. Его Сиятельство застал меня врасплох. А мы застали врасплох его. С ошеломленным видом Реймон Марцелл замер на верхней ступеньке и круглыми глазами взирал на кипучую деятельность, развернувшуюся внизу.

Люсиль мела пол. Гаэл мыла окно, Жюли как раз вошла в комнату с новыми свечами для бра. Давно эти стены не видели столько женщин в одном помещении.

С кухни по воздуху плыли приятные ароматы еды.

— Ваше Сиятельство, позвольте представить вам новых горничных, — я кивнула на оробевших работниц из Менморта.

Граф кашлянул в платок, служивший ему маской. У него не было слов.

В одной из соседних комнат оконное стекло было разбито, и ветер принес с конюшни лошадиное ржание. Реймон Марцелл чуть повернул голову, прислушиваясь. Нет, вам не показалось, Ваше Сиятельство.

Мои губы тронула гордая улыбка.

— В Блэквуде теперь есть не только служанки, но и экипаж с кучером.

Брови графа взлетели вверх. Во взгляде Реймона Марцелла читались потрясение и немой вопрос: «Как вам это удалось, Мэри?»