Глава 12

Мы росли, времена менялись, жизнь постепенно переставала быть простой и понятной.

Конец девяностых мы встретили в состоянии полнейшего кризиса. Лёшкин отец потерял работу, из-за чего находился в перманентной обиде на весь мир, а если учитывать, что к тому времени детей в их семье стало пятеро (двойняшки Олька и Колька родились, когда мы с Лёхой пошли в пятый класс), то жизнь в семействе Орловых стала сильно напряжённой. И чем старше становился Лёха, тем острее были недопонимания с отцом. Тётя Света, из последних сих тянувшая большую семью, лишь беспомощно разводила руками в попытке урезонить старшего отпрыска, поэтому в средних классах по большей части он был предоставлен сам себе. Я помню периоды, когда Лёшка неделями прогуливал школу, слоняясь с сомнительными компаниями, собирал бутылки, воровал металлолом. В такие моменты достучаться до него становилось почти невозможно, но я всё равно пыталась и порой даже выходило.

Он всё так же ходил делать к нам уроки, правда, с годами это больше превратилось в поесть и переночевать. Мои родители старались не комментировать сложную жизнь соседей (тут бы со своей разобраться), но всё равно пару раз предпринимали безуспешные попытки поговорить с Орловыми-старшими, но в итоге чуть ли не нарвались на скандал, после которого Лёшка ещё долго отсвечивал налитым фингалом под глазом. Поэтому Вознесенские на одном из семейных советов негласным решением постановили принимать соседского ребёнка в любое время и в любом состоянии и не задавать вопросов.

Я переживала в своих лучших традициях: читая вечные нотации Лёхе о том, почему нельзя нарушать правила. Наверное, я была ужасной занудой, но отчего-то он терпел, лишь временами пожимая плечами и твердя из раза в раз: “Альбинатор, ты просто не понимаешь главного...”. Может быть, и не понимала, но и мириться с его прогулами было невыносимо, поэтому к решению проблемы я подошла чисто рационально. Взвесив все за и против, разработала самый настоящий план Барбаросса, согласно которому в один из дней, после того как Лёшка пустился на поиски очередных заработков, я пришла домой заплаканная. Для этого пришлось рвать любимый справочник по матанализу, ибо реветь просто так я не умела, у меня вообще с открытым проявлением эмоций всё сложно. Так вот, проревшись вдоволь (благо, что родителей не было дома), я поскреблась в соседскую дверь и попросила Катю позвать брата.

Сцена вышла эпическая. Вся такая несчастная я (клянусь, я после этой истории года два врать не могла, воображая, что у меня, как у Пиноккио, сейчас нос вырастет) целых полчаса страдала Орлову на тему, что когда его нет в школе, меня обижают все кому не лень. Что, кстати, являлось подлой ложью. Одноклассникам по большей части было на меня пофиг, кроме тех моментов, когда требовалось списать, а поскольку таких моментов было предостаточно, то и трогать меня кому-либо было невыгодно.

Не уверена, что двенадцатилетний Алексей Игоревич мне поверил, скорее, уж просто оценил все мои усилия, затраченные на сей цирк, но в школу ходить стал. Ну а потонуть в двойках я не дала ему на чистом энтузиазме, нудя и страдая, что не знать такие элементарные вещи, как школьная программа, как минимум стыдно. Вот и пришлось другу хоть иногда, но учиться, дабы не сойти с ума от моего усердия.

В общем, постепенно наша жизнь относительно наладилась, и до девятого класса мы прожили вполне мирно, пока Вознесенского Бориса Игнатьевича, то бишь моего родителя, не посетила гениальная идея отдать меня в лучшую гимназию нашего города.

Тут стоит сказать пару слов о том, что же происходило у нас дома. Кризис, дефолт и прочие прелести того периода не обошли стороной и нас, а если вспомнить, кем были мои родители, то и вовсе становится непонятно, как мы выжили. Отечественная наука не просто умирала, она загибалась в страшнейших муках. Финансирование науки было практически прекращено, цены резко росли вверх, и зарплата учёных опустилась ниже уровня выживания. Закрывались НИИ, кафедры, научные журналы, полностью сворачивалась исследовательская деятельность: годы чужих трудов оказались просто никому не нужны. Началась повальная “утечка” кадров за рубеж, либо же массовая смена рода деятельности на более прибыльную. Это всё больно ударило по папе, который, по сути, жизнь посвятил служению отечественной математике. Буквально за считанные месяцы он превратился в старика, державшегося только на голимом упрямстве и мысли о том, что ему ещё семью кормить надо. Но, несмотря на все потрясения, из страны уезжать он отказался, хотя я точно знаю, что его звали и во Францию, и в штаты. Но отец был человек старой формации, всё ещё веривший в привитые Союзом идеалы, и мы остались.

Правда, к чести обоих родителей, они смогли перестроиться под новую реальность, постоянно ища выходы и не ропща. Спасали многочисленные связи. Отец крутился как белка в колесе, наступив гордости и принципам на горло. Он писал на заказ диссертации и дипломы (подумайте только - иметь работу, написанную самим Вознесенским), продавал свои статьи иностранным изданиям — знаю, что многие “находчивые” коллеги публиковали его работы под своими именами — брался за любое количество лекций, много консультировал… в общем, растрачивал свои мозги направо и налево. Но всё же это приносило свои плоды — мы продолжали держаться на плаву.

Если помните, то у моей мамы была самая “востребованная” специальность для того времени — искусствовед. В общем, и матушке пришлось подстраиваться. Она тоже хваталась за любую работу — няня, уборщица, мойщица посуды… И всё те же вечные дипломы и курсовые.

Говоря на чистоту, во многом интеллигенция того времени была опущена до уровня прислуги. Но родители с честью вышли из всего этого, не забывая оставаться людьми.

Иногда, глядя на родителей, уставших и как-то неожиданно постаревших, мне начинало казаться, что я прекрасно понимаю Орлова, находившегося в вечном поиске денег.

Со временем стало легче. Не особо, но относительно. Отцу стали платить какие-то деньги в университете, а мамина подруга пристроила её куда-то экспертом. В общем, стало… терпимо. И вот тогда мои родители, насмотревшиеся на современную молодёжь, которая из года в год демонстрировала падение уровня отечественного образования, решили, что меня надо спасать. Папа по каким-то своим многочисленным каналам договорился, чтобы меня в девятом классе зачислили в самую сильную гимназию города.

Переход дался мне тяжело. Во-первых, это означало смену привычной среды обитания, а у меня, как известно, с адаптацией к новым условиям (да и старым тоже) достаточно паршивенько. Во-вторых, уход из школы означал разлуку с Лёшкой. И пусть мы продолжали быть друзьями и соседями, расстояние оказало влияние на обоих.

***

Любви с гимназией у нас не случилось с первого же дня (буквально с порога), когда я, только что ступившая на территорию своей новой школы, умудрилась растянуться на крыльце. Сидела на ступеньках, зажимая ладонью разбитую коленку, и впервые в жизни паниковала, ощущая свою оторванность от… Лёшки. Такое происходит, когда всю жизнь идёшь бок о бок с человеком, а потом ваши пути вдруг резко расходятся. И вроде бы ничего ещё не случилось, если не считать подбитой конечности и порванных колготок, которых, к слову, было жальче всего, но я вдруг ощутила себя дезориентированной и одинокой. Да и Лёшкина реакция на мой переход не давала покоя.

— Поздравляю, — абсолютно спокойно заключил он, когда я впервые посетовала ему на идею родителей. — Твоим мозгам давно здесь не место.

— Но как же ты?! — негодовала я, впервые в жизни фонтанируя эмоциями во все стороны.

— А что я? — удивился Орлов, недовольно наморщив лоб. — Справлюсь. Или ты думаешь, что я без тебя не способен учиться?

Нет, я так не думала, но хотела... Хотела чувствовать себя нужной. Желание оказалось неожиданным и странным, но именно тогда я впервые задумалась о природе нашей дружбы.

И вот, моё первое сентября без Лёхи. Горше всего было осознавать, что это моя жизнь дала резкий поворот, для него же, в сущности, мало что изменилось: та же школа, те же друзья, учителя… Заметил ли он, что на утренней линейке я не стояла по правую руку от него? Эта мысль не давала мне покоя, всё то время, что я сидела на крыльце, пытаясь остановить кровь, упорно бегущую из небольшой, но на удивление глубокой ссадины.

Именно такой я и предстала перед своим новым классом. С подранными и заляпанными кровью колготками и с большими круглыми от испуга глазами, в упор смотрящими на присутствующих. Поэтому нет ничего странного в том, что мои новоявленные одноклассники отнеслись ко мне с некоторым... скепсисом.

Здесь следует пояснить, что гимназия тех лет (да и сейчас вряд ли что-то сильно изменилось) представляла собой учреждение, куда брали не просто одаренных или сильных учеников, туда брали тех, чьи родители могли себе позволить хорошее образование для своих отпрысков. То есть школьные успехи были слегка вторичны в сравнении с тем, что твоя семья могла предложить родной образовательной организации. Только не подумайте, что здесь покупались или продавались оценки. В плане знаний и дисциплины нас гоняли в хвост и гриву, но и попасть сюда просто так, с улицы, было невозможно. Поэтому я со своими родителями, еле сводящими концы с концами, несколько выбивалась из общей массы.

Впрочем, поначалу меня никто не трогал, скорее уж просто относились как к диковинной зверюшке. Внешне это не сильно отличалось от моей прежней школы, но на деле всё обстояло кардинально иначе. Мои бывшие одноклассники могли со мной не дружить, но за восемь лет совместного обучения я так или иначе стала неотъемлемой частью класса, ко мне можно было обращаться за помощью, меня по-своему оберегали от сторонних людей (не то чтобы я сильно в этом нуждалась, в плане обид до меня не так уж легко было достучаться), меня… уважали.

Здесь же я была инородным телом, нарушившим привычный ход вещей. Дело в том, что мне многое давалось легко от природы, а если не давалось, то у меня всегда были два сведущих родителя, готовых помочь. И это оказалось фатально. Объясню. Безусловно, учёба в гимназии оказалась на порядок сложнее, чем в нашей районной школе, даже мне приходилось напрягаться, но в моём случае это скорее приносило удовольствие, чем дискомфорт. Остальным же приходилось… пахать, а это не то, чем хочется заниматься в четырнадцать лет. А если учесть, что тебя постоянно прессуют, контролируют и критикуют (а большинство моих одноклассников находилось именно в таком положении), то новая выскочка, берущая всё с лёту, да с которой тебя ещё и норовят всё время сравнить, ничего другого, кроме раздражения, не вызывает.

С присущими мне упорством и негибкостью я вечно влипала в странные ситуации. И если в той школе уже привыкли и не обращали внимания, то в этой считали, что я делаю это намеренно. Эпично-типичный случай: однажды на уроке строгая Вера Пална — наша математичка — начала давать нам сложнейшее задание, но кто-то зашедший в кабинет её отвлек, и задание так и осталось "недозаданным". Точнее, официально — не заданным вовсе. А я, конечно же, его сделала. С последствиями. Ибо я же ещё и руку подняла, напомнив учителю про задание... После чего весь класс на фоне исполнительной меня получил двойки. Несправедливо? Возможно. Я-то уж точно никогда не собиралась претендовать на роль Павлика Морозова, но остальные восприняли это совершенно иначе. Больше всех лютовала Рита Анисимова, которой моя неугомонная педантичность обернулась тройкой в четверти, а в последствии — и соответствующей оценкой в аттестате за девятый класс. Последовательность сомнительная, но Анисимова была уверена: виной всему странная профессорская дочка. И с этого рокового события начались военные действия.

Все, наверное, представили себе, как весь мир обижал одну бедную и безвинную меня? Но нет. Жизнь без покровительства Орлова вдруг научила показывать зубы, отвечая на едкие выпады и холодное презрение саркастическими замечаниями и снисходительными взглядами. Пик нашего противостояния пришёлся на конец девятого класса, когда неожиданно я довела Риту до слёз пошаговым разбором её умственных способностей. Кто бы мог подумать, не правда ли?

В тот же день мы предстали перед директором, который оказался бывшим папиным аспирантом. Минут пять мы с Риткой осыпали друг друга проклятиями и обвиняли во всех смертных грехах, пока обе не выдохлись, поймав недовольный взгляд директора. Антон Александрович устало потёр виски и обречённо выдохнул:

— И что мне с вами делать?

Мы с Риткой упрямо хмыкнули и демонстраивно отвернулись в разные стороны.

— А хотите, я вас исключу? — словно издевался над нами директор, правда, не слишком успешно: обе понимали, что никто нас не выгонит. Родители Анисимовой были какими-то шишками, имеющими связи везде где надо и не надо, а я… а я к тому времени уже успела стать надеждой местного разлива, которая половину учебного года провела, разъезжая по математическим олимпиадам. — Не хотите, — по-своему интерпретировал он наше молчание. — Может быть, тогда родителей вызвать?

Вот тут мы напряглись. Рита своих побаивалась, а мне перед папой и мамой было элементарно стыдно. Забавно, исключение нас не пугало, а вот реакция родителей... и Антон Александрович безошибочно считал сей факт с наших лиц.

— Значит, так. Либо учитесь жить мирно, либо вызываю родителей без разбирательства, кто прав, а кто виноват, — а потом, немного подумав, добавил. — А ещё пройдётесь по учителям, возьмёте дополнительные задания… общие, на двоих.

Из кабинета мы вышли обиженными на весь мир, а главное — несогласными с назначенным наказанием.

— Я не собираюсь с тобой вместе ничего делать, — гордо заявила Анисимова, задрав нос кверху.

— Ну и пожалуйста, — хмыкнула я. — Зачем мне балласт в твоём лице?

И, конечно же, мы опять разругались. Прямо под дверью директорского кабинета. Сейчас, почти двадцать лет спустя, я понимаю, что не такой уж и умной я была, раз не могла разрешить такую абсурдную ситуацию. Но факт оставался фактом — мы с заносчивой одноклассницей закусили удила и гнали вперёд, не замечая ничего вокруг. В общем, мы… подрались, очень так по-девчачьи, хватаясь за волосы и царапаясь ногтями. Короче, ни к чему хорошему это не привело. Родители, который всё-таки вызвали, решили взять под свой контроль процесс нашего примирения.

Неожиданно мама с папой оказались недовольны… моим поведением. По большей части их любовь ко мне была слепа, да и сама я никогда особых поводов для недовольства не давала, порой мне казалось, что они за Лёшку больше переживают, ибо недостатка в поводах не было. А тут: вот те на! Альбина подралась, да и с кем… с девочкой! Мама полвечера хваталась за сердце, а папа ходил за ней по пятам, капая валидол в изящную хрустальную рюмку.

— Дочь, — в итоге назидательно начал профессор Вознесенский. — Ты должна пригласить эту девочку к нам в гости.

— Зачем?! — искренне ужаснулась я.

— Мириться, — немногословно заключил папа, но таким тоном, что было ясно — возражения не принимаются.

Так, в один не совсем прекрасный вечер, Рита Анисимова и попала к нам в гости.

***

Работа не шла категорически, и тому нашлось сразу несколько причин: 1) это была химия, в которой мы с Анисимовой были одинаково посредственны; 2) учитель химии, выбирая для нас задание, явно не руководствовалась принципом гуманности; 3) большую часть времени мы с Риткой потратили на то, что сидели в моей комнате и буравили друг друга неприязненными взглядами; 4) мы никак не могли распределить обязанности, идти на уступки не хотел никто.

Тишина становилась гнетущей, взгляды выразительней, ну а время… оно просто шло. В итоге, спустя пару часов наших мытарств в дверь позвонили. Из своей комнаты я выскочила, аки пробка от шампанского в новогоднюю ночь: с хлопком (это я случайно стукнулась лбом о стену от радости) и непредсказуемой траекторией полёта (а это я уже решила, что всё-таки доберусь до входа, несмотря на круги перед глазами после удара). Таким образом, нежданного гостя я встретила с наливающейся шишкой на лбу и чумными глазами. Лёшка, увидевший сию картину, малость растерялся.

— Аляска? — на всякий случай вопросительно позвал он меня, проверяя степень моей адекватности. — Ты в порядке?

Я нервно закрутила головой, находясь в той точке отчаяния, когда присутствие Анисимовой в моей комнате причиняло едва ли не физическую боль.

— Спаси меня, —  с неподдельным ужасом взмолилась я, хватая Лёху за руку. — Займи её чем-нибудь.

— Кого?

— ЕЁ!

И прежде чем Орлов успел спросить меня ещё хоть о чём-нибудь, я затащила его к себе в комнату.

— Рита-Лёша, — скороговоркой выпалила я. — Он с тобой… химию почитает.

И пока эти двое изумлённо пялились на меня, я сгребла в кучу тетради-справочники-учебники и ускакала в кухню.

Без Риткиных взглядов и её вечно кислого вида здесь оказалось хорошо. Мозги заработали и даже смогли вполне неплохо воспринимать информацию. Прошло чуть больше полутора часов, когда я с ликованием вскинула руки кверху — ненавистное задание было выполнено. Причём и за себя, и за Анисимову. Видит бог, я была готова пойти на всё что угодно, лишь бы избавиться от компании последней. Записав всё в обе тетради, успешно изобразив почерк одноклассницы, я с довольным видом отправилась выдворять некоторых из своей комнаты.

Зрелище мне открылось достаточно… занимательное, стоило распахнуть дверь. Лёша с Ритой чуть ли не в обнимочку сидели на моей кровати, привалившись к стене, и разговаривали. Вернее, говорила она, а он с совершенно идиотской улыбкой до ушей внимал каждому её слову, не забывая изредка делать томный вдох-выдох.

— Химия, — отчего-то севшим голосом объявила я во всеуслышание и, ввалившись в свою же комнату, с чувством обрушила на ноги Анисимовой её тетрадь и учебник. Хотела по голове, но воспитание заставило промахнуться, досталось ляжкам, обтянутым модными джинсами.

Ритка пискнула и кинулась растирать место ушиба. Лёшка… вдруг шикнул на меня:

— Альбуцид, ну чё как слон-то?! — возмутился мой друг и принялся помогать Рите растирать её бедро. Меня затошнило.

Про мои гимназические будни он ничего не знал, и не потому, что не спрашивал, это просто я не жаловалась, не желая выглядеть беспомощной. А про Анисимову, которой мне по уши хватало на учёбе, я и вовсе предпочитала не вспоминать.

— Ничего, — непривычно смиренно улыбнулась Анисимова, взмахнув своими длинными ресницами. — Главное, чтобы волосы не выдирала, а то ведь может…

— Кто?! Вознесенская? — поразился Лёшка и с неверием воззрился на меня.  Вырасти в этот момент у меня на лбу рога — он бы меньше удивился.

Посвящать его в нашу драку Рита сочла неблагоразумным, поэтому просто загадочно повела плечом. После чего аккуратненько собрала свои вещи и вполне натурально улыбнулась мне:

— Альбина, спасибо за химию.

— Пожалуйста, — фыркнула я, не забыв поморщиться. Орлов вновь глянул в мою сторону с непониманием. Бабу Ягу в моём исполнении за больше чем десять лет нашего знакомства он видел впервые.

— Э-э-э-э, ну я пойду, — подала голос моя одноклассница. — Уже поздно…

— Я провожу, — тут же подскочил на ноги Лёха. На этот раз я почти поперхнулась, успев в последний момент изобразить приступ кашля.

— А что? Ну поздно уже… — начал оправдываться друг, впрочем, смотрел он совсем не на меня.

— Спасибо, — с благоговением выдохнула Ритка, вызвав у меня ещё один приступ тошноты. Неужели я настолько сильно треснулась головой, что мне теперь видятся всякие ужасы?

Но, когда у Орлова вдруг случился припадок галантности и он начал помогать Анисимовой надеть её ветровку, стало понятно — ужасы были вполне реальными. Выдумать такое мой мозг был просто не способен. Они так и ушли вдвоём, постоянно улыбаясь, хихикая и краснея. Тем вечером к нам домой он уже не вернулся.