Глава 16

Мои старшие классы ничем выдающимся не запомнились — только учёба, подготовка к экзаменам, родители и Лёшка. Последний, к слову, мечтал свинтить из школы сразу после девятого класса, но дядя Игорь, у которого, как выяснилось, имелись свои планы на старшего сына, настоял на том, чтобы Лёха отправился в десятый класс. Впервые в жизни наши взгляды на ситуацию с Орловым-старшим совпали, правда мотивы всё же были разные. Дядя Игорь в тайне вынашивал план, что его сын станет “большим” человеком, а я наивно полагала, что без высшего образования никуда. Поэтому тянула друга едва ли не за уши, заставляя готовиться к экзаменам. И когда Лёша стал избегать наших встреч, я злилась, пребывая в абсолютной уверенности, что друг нагло увиливает от занятий. На деле же оказалась, что у него любовь…

Он так и заявил одним осенним вечером, развалившись на моей кровати и мечтательно глядя в потолок:

— Алькатрас, я влюбился!

Мягко говоря, я удивилась. Немного склонив голову на бок, с недоверием глянула на Орлова. Дело в том, что моя личная система ценностей на тот момент не включала такое понятие, как “любовь”. В то время, когда мои сверстники влюблялись — встречались — расставались,  я шла по чётко расписанному плану, согласно которому нужно было сначала отлично закончить школу (и дело тут было не в медали, все и так прекрасно понимали, что золото моё), поступить в университет, потом аспирантура, преподавательская деятельность, и где-нибудь там, к тридцати годам, можно было подумать о любви и семье, что для меня было неразделимо. То есть попросту тратить свои силы на непонятную интрижку казалось мне нецелесообразным.

Теперь же, будучи взрослой тридцатилетней тётенькой с двумя детьми и двумя "недороманами" за плечами, мне остаётся только диву даваться, какой же я всё-таки была далёкой от жизни.

Но сейчас пока не об этом.

Лёшка расплылся в глупой улыбке, вынуждая меня напрячься.

— В кого?

Он бросил на меня быстрый взгляд из серии “Ну это же очевидно!”, после чего милостиво пояснил:

— В Риту!

После той памятной встречи у меня дома Лёшка продолжил своё общение с Анисимовой. Я об этом знала, но не от Орлова, а от самой Риты, которая иногда упоминала его имя в своих многочисленных разговорах с подружками, но я не придавала этому никакого значения. Сам же Лёша мне ничего не рассказывал, а следовательно, для него это ничего не значило (моё первое неверное логическое допущение). К тому же я искренне не понимала, как вообще с Ритой можно было дружить (моя вторая ошибка).

Безусловно, она была красивой, даже я, абсолютно равнодушная ко всем этим женским штучкам и модным шмоткам, понимала это. На этом, согласно моему мнению, все её достоинства заканчивались. Но вот у Орлова вдруг оказался свой взгляд на ситуацию. Настолько свой, что он вдруг вылился в это непонятное мне “Я влюбился”.

— Она же тупая, — вырвалось у меня. Справедливости ради тут стоит отметить, что масштабы Риткиной глупости были несколько мной преувеличены. Дурой она не была, но, имея интересы, чуждые тем, коих придерживалась я, казалась мне недалёкой и приземлённой. — У неё же всякий бред на уме…

— Аль, — вздохнул Лёха, привыкший к моим своеобразным умозаключениям, — не всем же быть такими умными, как ты. Есть те, кто попроще. Например — я…

Тот факт, что он противопоставил меня себе, больно царапнул что-то внутри. Ещё не понимая суть своей обиды, я вдруг взъерепенилась.

— Ты просто, как типичный мужик, клюнул на смазливое лицо!

Не знаю, откуда взялись эти суждения о мужской натуре в моей светлой головушке (явно не от родителей), но ударили они неожиданно метко.

— Стерву выключи, — с нажимом в голосе потребовал бывший одноклассник, резко сев на кровати.

— Я стерва?! — тихо прибалдела, выпуская наружу  внутреннего дикобраза. — К своей Анисимовой бы лучше присмотрелся! Вот где уж точно всем стервам стерва!

Он покачал головой, поднимаясь на ноги.

— Тебя какая вошь под хвост укусила?

— Никакая, — надулась я. — Не моя вина, что ты такой же ограниченный, как… — мозгов оборвать себя на полуслове у меня хватило. Всё-таки унижать Орлова я не планировала, всё ещё веря в то, что рано или поздно он прозреет.

— Как кто? — подбоченился Орлов, хмуро глянув на меня. В его взгляде читалось такое недовольство, что я невольно растерялась. Это была наша первая ссора, и что с ней делать, я не знала.

Смущённая происходящим, я первая разорвала зрительный контакт, виновато опустив голову вниз.

— Никто, — тихо пробормотала себе под нос.

Лёша немного помолчал, после чего предложил:

— Ладно, давай не будем об этом.

Он просидел у нас ещё пару часов, хотя обоим явно было неловко. Я предпочла сбежать к маме на кухню — помогать ей с ужином и мытьём посуды, Лёшка же остался развлекать моего папу, с которым они до сих пор умели вести часовые разговоры. 

Мама поняла всё сама, без лишних вопросов.

— Алечка, — мягко заметила родительница. — Он просто вырос…

— А я?! — против своей воли воскликнула обычно сдержанная я.

Инесса Робертовна ободряюще улыбнулась и ласково погладила меня по голове:

— А у тебя свой путь…

***

Что такое свой путь, я так и не поняла, но поверила маме на слово, пытаясь примириться с тем, что в жизни Лёшки появился кто-то ещё. У него и до этого было много друзей, но наша дружба всегда находилась на каком-то особом уровне, как если бы она была всегда и ничто не способно было её развести, словно мы приходились друг другу… родственниками. Последнее открытие мне не понравилось. Уж в сёстры к нему я точно не стремилась, но и роль, занимаемую в его жизни, резко перестала понимать.

К концу десятого класса мы вдруг пришли с неожиданным пониманием, что наше общение зашло в тупик.

Раньше мы всегда выезжали за счёт взаимопомощи и поддержки, но Лёшка вдруг без всяких предпосылок стал стремиться к самостоятельности и на любые мои попытки помочь ему с учёбой или же выбором будущей профессии небрежно отмахивался, стоя на своём: “Сам разберусь”.

Я всё чаще стала видеть его с Риткой, и не только у нас "на районе". Орлов после уроков — а то и вместо — стал приезжать к нам в гимназию. Сталкиваясь у ворот, мы неловко кивали друг другу, и я спешила уйти прежде, чем увижу их обжимания с Анисимовой. Своё поведение я объясняла тем, что у меня и так было слишком много дел, чтобы тратить своё время на всяких там…

Таким образом, наше общение так или иначе практически сошло на нет. С Лёшкой мы морозились почти год, в течение которого я успела в полной мере познать степень своей изолированности от людей. Я уже пребывала в том возрасте, когда родители были не в состоянии компенсировать мне недостаток общения. С “новыми” одноклассниками всё также не клеилось: не ругалась с ними, и на том спасибо. Знакомые из многочисленных кружков были слишком “тихими” и не способными удовлетворить мою потребность в новых эмоциях. А подойти первой к Орлову попросту не хватало духу, поэтому я предпочитала надменно проходить мимо в моменты наших редких встреч.

Я слишком привыкла его считать своим, без всяких лирических и романтических настроений, и смену его жизненных приоритетов восприняла как личное предательство.

— Аль, да позволь ты Алексею жить своей жизнью, — иногда вступался папа за своего бывшего протеже.

На что я лишь презрительно хмыкала. Масла в огонь подливал цветущий вид Анисимовой, которая, как мне казалось, периодически кидала в мою сторону победоносные взгляды.

Всё изменилось зимой одиннадцатого класса, когда одним холодным февральским вечером родители уехали в деревню к вековой маминой тётке, которая, несмотря на свою глубокую старость, отказывалась переезжать в город.

На часах была почти полночь, когда я, воспользовавшись отсутствием взрослых и их контроля, отрывалась по полной, читая Рекса Стаута едва ли не до самого утра, уж больно мне нравился аналитический ум Ниро Вульфа и, чего уж греха таить, обаяние Арчи Гудвина.

Сначала по квартире разнеслась пронзительная трель звонка, почти сразу же сменившаяся громкими и хаотичными ударами в дверь. Испугалась, нервно подпрыгнув в глубоком отцовском кресле (читать я предпочитала в профессорском кабинете — да-да, был у нас и такой пережиток прежних времён).

К двери я кралась аки начинающий ниндзя, делая шаг и прячась за каждый косяк, усилием воли убеждая себя в том, что Арчи Гудвин вряд ли спасовал бы перед такими мелочами.

В глазке обнаружился Лёшка, отчего-то шатающийся из стороны в сторону и для устойчивости держащийся за нашу ручку. Я замерла, наблюдая за ним и не зная, что мне делать.

В конце концов он сдался и… перестав ломиться в закрытую дверь, буквально уселся на пол, уперевшись спиной в единственную физическую преграду, разделяющую нас. Сначала я было подумала, что он просто ошибся направлением и вместо родительского дома неверные ноги привели его к нам. Но вдруг Лёшка нетвёрдым голосом сообщил:

— Альбинка, я слышу, как ты дышишь.

Я вспыхнула, заливаясь краской, и не потому, что была поймала на том, что не открыла ему дверь сразу, а потому что… откровенно любовалась плохо различимыми очертаниями родной фигуры в окуляре глазка. Накрыла свой рот ладонью, в надежде, что хоть так сумею скрыть своё присутствие.

— Я соскучился, — вдруг совсем невпопад заметил он, громко стукнувшись затылком о дверь, по причине чего смачно выругался. — А вообще, знаешь, вокруг одна такая жопа… что тошно. Но ты не подумай… Я тут немного ещё посижу и куда-нибудь пойду.

Куда-нибудь...    

Медленно стравив воздух из лёгких, я щёлкнула замком и толкнула дверь от себя, совершенно позабыв, что по ту сторону сидело тело. Раздался неожиданно громкий грохот, и я взглянула на хмурого Орлова, развалившегося на лестничной площадке. Стояла прямо над ним, непонимающе наблюдая за тем, как его лицо невообразимо светлеет и расплывается в счастливой улыбке.

— О, Альба! — жизнерадостно воскликнуло это чудовище, лежащее у моих ног.

Сказать что-нибудь умное мне не дала ругань, раздавшаяся за соседской дверью:

— Лёшка, скотина, это ты? — вопил дядя Игорь на весь подъезд.

— Упс, — сделал губы буквой “О” соседский отпрыск. — Сейчас что-то будет.

Переполошившись, схватила Лёху за пуховик и что было мощи дёрнула его за собой в прихожую. Повалив подставку для зонтиков, что стояла у самого входа, мы кубарем полетели на пол под уже доносящиеся из подъезда звуки отпираемого замка и тяжёлого мужского дыхания.  И пусть решение пришло за считанные секунды, для меня они показались целой вечностью. Подскочив с пола, я с чувством пнула орловские ноги, которые всё ещё продолжали компрометирующе торчать за порог (Лёха ещё умудрился начать ворчать, недовольный таким бесцеремонным обращением с царским телом).  Когда преграда была убрана, я дотянулась до ручки и с размаху захлопнула дверь, после чего, вмиг растеряв всю свою грацию и проворность, запнулась и по инерции рухнула на эту пьяную тушку, что развалилась у нас в прихожей.

Алексей, не ожидавший, что что-то прилетит на него сверху, рвано выдохнул, обдав меня стойким запахом алкоголя прямо в лицо и вынудив поморщиться.

— Привет, — виновато улыбнулся он.

Лёжа на нём сверху, я слегка приподнялась на локтях, чтобы было удобней смотреть в его глаза, которые так и блестели при слабом свете коридорного светильника. Между нами повисла пронзительная пауза, сердце совершало нервные кульбиты и, казалось, планировало совершить побег прямо из грудной клетки.

Хотелось сказать хоть что-нибудь толковое, я даже рот приоткрыла, но ни одной дельной мысли так и не пришло на ум. Оставалось лишь хлопать ресницами, глубоко дышать и смиренно прижиматься к Орлову, боясь лишний раз пошевелиться.

Лёха оторвал голову от пола и уставился на мои приоткрытые губы, я сдавленно сглотнула и… За дверью послышался отборный мат и тяжёлые шаги.

— Лёшка, чтоб тебя, — ругался его отец, топчась на лестничной площадке. — Найду — выпорю!!!

Мы резко отпрянули друг от друга, как если бы кто-то мог увидеть нас сквозь стены, вновь успешно пнули несчастную подставку для зонтиков, возмущенно отозвавшуюся металлическим гулом, подобным удару в гонг.

— Вот ты где, засранец! — подал голос дядя Игорь.

Мы с Лёхой синхронно отъехали на наших задницах на метр вглубь квартиры.

— Свет, — догадалась я первой, подскочив на ноги и щёлкнув выключателем, погрузив прихожую во мрак, один лишь глазок продолжал светить белой точкой, пока с той стороны его не перекрыла тень.

— Я знаю, что ты у подружки своей прячешься, а ну открой! — и в качестве  подтверждения серьёзности намерений — два сильных удара в дверь.

— Он пьян, — шепнул мне Лёшка.

— У вас это семейное, — не утерпела я от подколки.

Ещё удары, шум и маты…

— Он может выломать дверь? — ужаснулась я, испуганно присев.

— А фиг его знает…

— Я вас слышу, бестолочи малолетние!

Говорили мы очень тихо, и, вполне вероятно, Орлов-старший просто блефовал, но мы вдруг струхнули.

— Бежим! — скомандовала я и потянула своего ночного гостя за собой в сторону… ванной. Ползли мы вполне комично — на четвереньках, нервно хихикая и падая через каждые полметра. Вернее, падал Лёшка, плохо владевший своим телом, невольно увлекая меня за собой.

В итоге наш побег занял аж целых шесть минут и двадцать две секунды (я от волнения высчитала). Когда наш добрый сосед перестал долбиться в дверь профессора Вознесенского, мы с Алексеем Игоревичем уже сидели в ванной, причём самым натуральным образом. Расположившись друг напротив друга и скрестив наши ноги где-то посередине, в окружении полной темноты, мы укрылись от всего остального мира.

— Что у тебя случилось?

— Ничего, просто жизнь говно…

— Лёша!

Он пьяно фыркнул и закопошился в своей куртке, пытаясь выкарабкаться из неё.

— Просто так, из-за "ничего" не напиваются и в чужие двери не вламываются, — загундела я. — Нельзя…

— Я с Ритой расстался, — перебил меня Орлов, в темноте бросив мне свою куртку. — Надень, тут прохладно.

— Нормально.

— Ну тогда сядь на неё или… ну не знаю, что там. Говорят же, что вам, девочкам, на холодном сидеть нельзя.

Меня так и подмывало ляпнуть что-нибудь язвительное, но я-таки промолчала.

Он тоже молчал, пришлось подтолкнуть.

— Ну?!

— Что ну?

— Ты с Анисимовой расстался.

— А, да.

Стукнула себя ладонью по лбу. Лёшка был невыносим.

— Ты наконец-то понял, что она с другой планеты? — я честно пыталась сильно не радоваться и даже найти в себе силы для сочувствия.

— Это поняли её родители.

— То есть?

— То есть они пришли к взвешенному решению, что сын заводского рабочего, периодами закладывающего за воротник, не пара их дочери.

Я обалдела. Для меня-то Орлов, несмотря ни на что, всегда был самый-самый.

— И Ритка их послушала? — тихо ужаснулась я.

— Они ей выбора не оставили, завернув гайки до упора… Представляешь, как в каком-нибудь бразильском сериале, этакая “Земля любви”.

— Не представляю, — мрачно отозвалась, действительно не понимая, как это — когда родители могут что-то запретить. — Подожди, а ты что, смотришь бразильские сериалы?!

— Маман смотрит, а при наличии единственного телевизора в доме сложно избежать участи следить за страданиями Джулианы.

Смешок вырвался сам собой.

— Ну давай, веселились! А ты представляешь, каково мне было, когда мелкая Олька пару лет назад спросила, не хочу ли я изменить имя на Матео. 

Теперь я заливалась в полный голос, представив эту картину.

— Матео… Орлов.

— Вот только ты не начинай!

— Не буду. Так что у тебя там с Ритой.

Только было расслабившийся Лёха снова скис.

— Мы с ней решили, что вряд ли тянем на современных Ромео и Джульетту…

— Так Ромео или Матео?

— Альбина!

— Всё-всё, молчу…

И я вправду замолкла, наконец-то осознав, что ему сейчас не до шуток, уж больно трезвым сделался Лёшин голос.

— Можно сказать, что у нас пауза до лета… Типа экзамены, поступление, все дела… Её отец сказал, что рядом с Маргаритой должен быть кто-то стоящий. А я что?

— Что?

— А я бы с радостью пошёл сейчас в техникум и по вечерам ящики бы тягал, какие-никакие — деньги. Мало мне, что ли, моего отца, так теперь ещё и Ритины предки от меня ждут неведомо чего.

— Разве это плохо?

— Не знаю. Но хоть кто-нибудь из них спросил, чего на самом деле хочу я? Отец упёрся, что хочет меня видеть экономистом. Типа они сейчас правят миром. А какой из меня, нахрен, экономист? Как представлю все эти числа… меня прям... б-р-р-р, тошнить начинает, — он замолчал, а потом сам же спохватился. — Ой, извини, я ничего такого не имел в виду.

— Да ладно тебе, я сама экономику так себе люблю: слишком сильное влияние имеют человеческий фактор и политика. Не то что фундаментальная математика — там всё красиво.

— Пф-ф-ф, — фыркнул Алексей. — Всё-таки у тебя странное представление о том, что такое "красиво".

Ничего объяснять я не стала, зато отважилась на следующий вопрос:

— А ты сам-то чего хочешь?

— Я? Эх, Алька, если бы я только знал. Мир увидеть хочу. По стране бы нашей поездил, она же вон какая огромная. Только это никак не вяжется с Ритой и её семьёй. Вот и приходится выбирать: либо одно, либо другое.

— И что ты в ней нашёл?

Мой вопрос прозвучал очень напряжённо, скорее как укор, после чего атмосфера в ванной сразу сгустилась.

Его усталый вздох.

— Ты ошибаешься на её счёт.

— Ещё не ясно, кто из нас двоих ошибается…

— Нет, Альбин… Ты не понимаешь. Я таких, как она, ещё не встречал. Словно фотография из глянцевого журнала ожила. И дело тут не во внешности, просто она из другого мира… не как мы с тобой.

Знаю, что обижать меня он не планировал, но, так или иначе, я обиделась. Да, мои родители не были богатыми, влиятельными и тому подобное. Но мой отец был профессором, а мама знала про мир искусства столько, что многим даже и не снилось… И вообще! Что там "вообще", я так и не придумала. И пусть приступами снобизма я обычно не страдала, но гордость за собственную семью — то немногое, что было у нас.

Это я сейчас понимаю, что Лёша не имел в виду ничего такого, а вот тогда я взорвалась от негодования. Встать на ноги получилось не сразу, было слишком тесно, мешали сплетённые ноги и Лёхина куртка, накинутая на меня сверху. Схватилась в темноте за кран и случайно крутанула вентиль, после чего из лейки на нас хлынули потоки холодной воды. Я завизжала, зато Орлов, несмотря на опьянённый мозг, среагировал быстрее, выпрыгнув из ванны вместе со мной.   

Основательно промокшие, мы ещё минут двадцать устраняли последствия устроенного мною потопа. После чего я переоделась в сухую пижаму, выделив Орлову отцовские спортивные штаны и футболку.

Завалились спать мы уже после трёх ночи, отчего-то на родительскую кровать, стащив туда все одеяла. Было холодно. Никто не догадался заварить чай, зато под слоем тряпок, в непосредственной близости друг от друга, оказалось тихо и уютно.

Уже засыпая, я услышала от Лёшки:

— Альбин, ты же знаешь, что ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью?

— Пока это тебе помощь нужна.

—  Я очень… ценю всё, что вы для меня делали… делаете. Просто помни, что я всегда рядом.

— Хорошо. Если что, я приду…

И я действительно пришла. Год спустя.

***

Но обо всём по порядку. После той странной ночи, которую мы провели вместе, сплетясь в единый клубок из рук-ног и одеял, между нами что-то тронулось… Обычно говорят "тронулся лёд", но в нашем случае это не совсем то слово. Мы ведь никогда не злились друг на друга по-настоящему, не ссорились, однако неясная неловкость продолжала стоять между нами преградой, словно оба не знали, что следует делать или говорить. Но теперь, по крайней мере, я уже не чуралась Лёхи, а он вновь стал заглядывать к нам на ужин, к радости моих родителей. Даже дядя Игорь как-то притих, решив, что ночные нападки на нашу дверь были плодом его фантазии, а может быть, это тётя Света сделала ему грозное внушение, чтобы он не позорил семью перед соседями.

Несмотря на то, что всё вроде бы наладилось, Орлов страдал — безмолвно и скрытно, но, к своему глубокому неудовольствию, я видела в его глазах застоявшуюся печаль.

И тот факт, что отсутствие Риты в жизни Алексея так ничего и не изменил в наших отношениях, ничуть меня не успокаивал. Я злилась, и это пугало, ибо порой, видя на уроках не менее поникшую Анисимову, мне хотелось злорадствовать. Но я держалась, долго делая вид, что ничего не замечаю.

***

Постепенно наступила весна, вокруг таял снег, образуя непроходимые лужи, но солнышко уже светило чуть ярче, давая силы и желание что-то делать. 

Наш класс начал писать пробные экзамены. Физику, алгебру и геометрию я щёлкала как семечки, упорно стопорясь на сочинении. С орфографией и пунктуацией никаких проблем у меня не было, зато заметно хромало содержание. Как назло, темы в тот год через одну крутились вокруг любви и дружбы, даже стихотворения были исключительно лирическими.

— Альбина, — вздыхала наша русичка Ульяна Степановна, — ну в каких облаках ты витаешь?! Плохо!

— Плохо?

— Для тебя — ужасно, если ты, конечно, всё ещё хочешь медаль.

Медаль я хотела, но с романтикой у меня всё так же не выходило. Ну откуда я могла знать, почему Лев Николаевич Толстой видел идеал женщины в Наташе Ростовой... На мой взгляд, всё было слишком избито — замужество и куча детей. Скучно. Про феминизм и его идеи тогда особо никто не слышал, да и я вряд ли помышляла тогда о чём-то подобном: глупо было мыслить о свободе и правах, когда тебя никто особо в них и не ограничивал (спасибо родителям!). Но вот желания иметь толпу детишек я не понимала в упор. Наверное, всё дело было в том, что я в своей семье была единственным ребёнком, а может, просто насмотрелась на Лёшку, который вечно нянчился с кем-то из младших родственников.

В итоге всё настолько зашло в тупик, что Ульяна Степановна не придумала ничего лучше, чем вызвать в школу моих родителей, что на её языке означало "бить в колокола".

В тот год вообще был какой-то особый ажиотаж из-за экзаменов, поскольку на них ожидалось присутствие какой-то там комиссии, поэтому родителей моих одноклассников только и успевали вызывать на ковёр с целью взбодрить непутёвых школьников, дабы те не уронили честь гимназии.

Я сидела на подоконнике в коридоре и болтала ногами из стороны в сторону, ожидая маму, которая вот уже полчаса пропадала за дверями кабинета русского языка и литературы. У них с папой было чёткое разделение сфер моего воспитания. Папа отвечал за точные науки, поведение и моральные устои, маме же досталось всё, что касалось души и искусства.

Громкие голоса стали слышны ещё до того, как три высокие фигуры появились из-за угла.

— Это всё из-за него, из-за этого мальчишки? — холодным чинным голосом отчитывал мужчина понурую дочь в лице Риты Анисимовой.

— Папа, не выдумывай, я стараюсь, — отбивалась моя одноклассница.

— Я вижу, — хлёстко заключил её отец. Он вроде бы говорил спокойно, но от каждой новой фразы хотелось вжать голову в плечи и слиться со стеной, благо что она была зелёная. — Ты слышала, что сказала ваша классная? У тебя есть все шансы неуспешно сдать экзамены.

— Я стараюсь! — в отличие от отца Рите не хватало выдержки. — Всё делаю!

— Значит, этого недостаточно, — подключилась женщина в элегантном костюме. — Ты обязана стараться ещё сильнее.

— Но я…

— Без всяких "но"! Мы тебя предупреждали, что ты не должна была связываться с этим Лёшей. Это же полный нонсенс… Да он дальше сантехника в жизни не поднимется!

Её родители продолжали свою тираду, почти дойдя до меня. Я, вовремя спрятавшаяся в оконный проём, так и осталась незамеченной, иначе вряд ли кто-нибудь осмелился бы вести столь личные разговоры при посторонних.  

— Он не такой, — неожиданно твёрдо заявила Анисимова, остановившись за спинами родителей. — Он не такой!

— Маргарита, не начинай, — хмуро потребовал мужчина.

— Но я его люблю! — еле сдерживая слёзы, пыталась сопротивляться Ритка.

Вот тебе и Ромео с Джульеттой!

— Мар-га-ри-та, — по слогам выразительно проговорила госпожа Анисимова, и в одном только этом слове было столько экспрессии, что даже я возжелала бы лишь одного — поскорее заткнуться.

Рита же вдруг жалобно шмыгнула носом и убежала… куда-то назад по коридору.

Её родители за ней не последовали, видимо посчитав это выше своего достоинства.

— Поверь мне, мы ещё намучаемся с этим мальчишкой, — устало вздохнула женщина.

— Нужно принять меры…

Они прошли мимо меня, мерно чеканя шаг и совершенно не смотря по сторонам.

Я к тому времени настолько усердно изображала комнатный фикус, что успела обтереть всю побелку со стены. Моя форма выглядела так, словно мной пытались вытирать школьную доску. Представив реакцию мамы, которая своим идеальным эстетическим вкусом оценила бы мой внешний вид, я поплелась в туалет.

Рита, конечно же, нашлась там. Зарёванная, помятая, даже брендовые вещи не спасали картину. Она смотрела в зеркало покрасневшими глазами и пыталась смыть с лица следы своей истерики. Я невольно замерла, впервые в жизни наблюдая её такой.

— Чё смотришь?! — ощетинилась она, заметив моё пристальное внимание.

Неопределённо пожав плечами, я подошла к мойке в надежде избавиться от следов побелки. Анисимова наградила меня тяжёлым взглядом и вдруг разревелась пуще прежнего. И настолько горько это смотрелось, что даже моё сердце дрогнуло в столь мелодраматичный момент.

— Не реви, — потребовала я, рассчитывая, что столь очевидное решение как-то спасёт ситуацию.

Не помогло.

— Легко тебе говорить!

Логики я не поняла, хоть и честно старалась.

— Да ладно тебе, подумаешь, с родителями поругалась. Бывает… — по крайней мере, я так полагала, со своими ругаться мне не доводилось.

— Да причём тут они. Я из-за Лёши переживаю.

— Орлов? Он-то тут при чём… Дождитесь своего лета и будет у вас всё… хорошо, — слова давались сложнее обычного.

— Ты хоть представляешь, сколько времени до лета?

— Пятьдесят четыре дня, — не моргнув глазом сообщила я.

Анисимова, за три года успевшая привыкнуть к моим причудам, лишь махнула рукой.

— Ничего ты не понимаешь. Это так долго… Он успеет ещё десять раз меня забыть. А я ведь даже не знаю, звонит он мне или нет: родители контролируют каждый звонок.

Мне стало не по себе от всех этих признаний, выслушивать чужие откровения меня не тянуло. С другой стороны, это касалось Орлова, который, как известно, страдал всерьёз…

Словно прочитав мои мысли, Рита во второй раз махнула на меня рукой:

— И зачем я тебе это всё рассказываю?!

Ответа на этот вопрос у меня не было.

Домой я пришла в крайне задумчивом настроении. А тут ещё и мама, решившая спасать судьбу моего сочинения своими методами, а именно  трёхчасовой лекцией на тему любви в русской литературе  XIX-XX веков. От неминуемой "смерти" спас меня Орлов, как никогда вовремя позвонивший в нашу дверь.

— Лёха! — повисла я на нём, на тот момент ненавидя всех работников пера.

— Лёшенька, — вторила мама. — Останешься на ужин?

— Навсегда! — сходила я с ума от переизбытка информации. — Оставайся у нас навсегда.

Навсегда он не остался, но пару часов в моей комнате просидел, спасая меня от участи более подробно узнать ответ на вопрос: “Так почему же Наташа Ростова?”.

Мы долго молчали. Он, как всегда, смотрел в потолок, правда, без прежних глупых улыбок и мечтательных взглядов, я же мучала задачник по физике, рандомно выбирая в нём упражнения, и делала вид, что всё хорошо, что всё как всегда. Но даже моей чёрствости не хватило на то, чтобы самой в это поверить.

— Анисимовой плохо, — поражаясь тому, что делаю это, сказала я.

— В смысле? — встрепенулся Орлов.

— По тебе страдает, — невольно скривилась. — Боится, что разлюбишь. Да и вообще переживает, что ты ей не звонишь.

— Я не звоню?! — подпрыгнул он на месте. — Да я все телефоны оборвал, но через её родителей фиг пробьёшься! А от вашей гимназии меня теперь охрана гоняет, к ним во двор тоже не прорваться. И что я делать должен?!

Вопрос был, скорее, риторический, и я как бы не должна была на него отвечать. Я вообще не должна была лезть в эту историю. Нужно было сидеть молча и тихо радоваться, всё так. Но, наверное, мамины лекции о человеколюбии всё же пустили свои корни, потому что уже через минуту я притащила в комнату телефон, путаясь в длинном проводе, и велела:

— Номер диктуй.

Так они и продержались до лета путём моего посредничества. Не скажу, что я себя за это прям больше уважать стала, но происходящее стало хорошим стимулом уйти в изучение любовного вопроса. Поэтому выпускное сочинение я сдала благодаря… горам прочитанной критики. Спасибо Белинскому и Ко.