Глава 17

Лето после одиннадцатого класса было странным. Окончание школы мало что изменило в моей жизни.

Поступала я ожидаемо на матфак — с моей золотой медалью даже не пришлось сдавать экзамены, из-за чего я, к слову, очень расстроилась: хотелось хоть какой-то интриги.

Тем летом я с удивлением обнаружила, что без постоянной необходимости что-то учить мои дни были достаточно однообразны. Просыпалась по утрам и бесцельно шаталась по квартире, периодически хватаясь то за одну, то за другую книжку, с ужасом не обнаруживая в них никакого душевного покоя. Труднее всего было понять, чего же мне не хватало. Как оказалось — людей.

Поверить в это было не так уж легко. Всегда же была вполне самодостаточной, а тут… Словно удар по голове. До начала учебного года было ещё далеко, но однажды я поймала себя на мысли, что мечтаю о том, как приду на учёбу и… найду там новых друзей. Как минимум приятелей, как максимум — единомышленников. Да-да, я мечтала об общении, а не о знаниях, что говорило лишь об одном — мои жизненные приоритеты успели перевернуться. 

Возможно это Лёшин роман с Анисимовой обозначил всю степень моего одиночества, ведь Орлов больше не был только “моим”. А может быть, я просто… созрела.  Ещё и эти постоянные попытки разобраться в природе человеческих чувств в перемешку с мамиными лекциями “о любви” привели лишь к тому, что я загрустила, особенно когда поняла, что не с кем мне поделиться всем тем, что бушевало на душе.

Орлов появлялся в нашем доме стабильно пару раз в неделю, счастливый и слегка перевозбуждённый: новые чувства захлёстывали его с головой. Наблюдая засос на его шее, я невольно задумалась о том, что вряд ли их отношения с Ритой ограничиваются банальным держанием за руки. Нам тогда только-только исполнилось семнадцать, и наличие у друга возможной “интимной” жизни приводило меня в замешательство, заставляя заливаться краской каждый раз, когда я размышляла об этом.

Однажды из его кармана вывалился презерватив, Лёшка ойкнул и засмеялся, ничуть не смутившись, зато в моей голове загрохотало и зашумело. Я потом полночи в кровати прокрутилась, понимая, что Алексей ушёл за ту черту, куда мне ходу пока что не было.

Жаркий август запомнился списками на зачисление. Я, как и ожидалось, возглавляла перечень будущих студентов специальности “Прикладная математика”, Риту ждали её модные “Связи с общественностью”, а вот Орлов… заваливший всё что можно и нельзя, пролетел мимо своего экономфака как фанера над Парижем.

— В шарагу пойду, —  ничуть не расстроившись, вещал он мне, наворачивая один из маминых салатов на нашей кухне. — Через год армейку, а там посмотрим.

Слово “армейка” меня напугало. Перспектива потерять Лешку на два года жизни буквально размазала меня по стене. Я и так была поражена до глубины души, что, оказывается, человек может не хотеть иметь высшее образование, так тут ещё… и разлука замаячила на горизонте.

Но он будто бы этого не понимал, уже во всю планируя свою свободную взрослую жизнь. Впрочем, его планов никто не оценил. Соседские разборки за стеной мы слушали едва ли не целую неделю, я даже переживала, как бы дядя Игорь попросту не прибил непутёвое чадо, но, к счастью, чадо вымахало достаточно большим, чтобы в случае чего дать отпор. И пусть я не была согласна с методами, но общее недовольство семейства Орловых я разделяла.

К слову, это был тот редкий момент, когда мы с Анисимовой сошлись во мнениях.

— Поговори с ним, —  приказным тоном однажды велела она мне по телефону, должно быть отчаявшись вразумить своего “Лёшеньку”. — Он меня и слушать не хочет.

— А с чего ты взяла, что он меня услышит?

— Да он только тебя и слушает, — не скрывая обиды, посетовала бывшая одноклассница.

Что я должна была сказать Лёшке, я так и не поняла. Не уговаривать же его идти учиться на коммерческой основе. Были ещё, конечно, вечернее и заочное отделения, но в их силу я верила слабо. Пришлось решать ситуацию по-своему и идти к самому надёжному человеку в мире.     

— Пап, сделай что-нибудь, — с мольбой в глазах я уставилась на профессора Вознесенского.

— Аль, —  вздохнул отец, прекрасно понимая, чего я от него хочу. — Дай ты Алексею жить своей жизнью.

— Вот пусть сначала диплом получит, а потом делает, что хочет, — авторитетно заявила я.

— Дочь, ты же понимаешь, что мои возможности ограничены?

Вопрос был, скорее, риторический, но головой я всё же кивнула, понимая, что папа уже сдался.

И пусть в сфере высшего образования теперь царствовали другие законы, в определённых кругах имя отца ещё что-то да значило. К счастью, этими кругами оказался родной… матфак.

— Алебастр! Что я буду делать на матфаке?! — негодовал Орлов огнедышащим драконом, едва ли не пламя изрыгая. 

— Учиться! —  отреагировала я не менее эмоционально.

— Какой учиться?! Ты с ума сошла? Скажи спасибо, что я ещё помню, как столбиком делить.

— Там этим не страдают.

— Да, там просто страдают!

Заскрежетала зубами, обиженная на нападки в адрес святая святых. Наверное, что-то такое промелькнуло на моём лице, раз Лёшка вдруг решил сменить тон и извиниться.

— Алька, я вам с Борисом Игнатьевичем очень благодарен, но пойми же меня… Я правда в этом ни черта не понимаю. Я вылечу после первой же сессии!

— Я буду помогать, — торжественно пообещала ему. — Главное же, что вместе?

Последнюю фразу я добавила осознанно, понимая, что оспорить её у него просто не хватит духу.

Так и случилось, что первого сентября мы вновь вместе пошли учиться, ещё не зная, что впереди нас ждут сплошные жизненные разочарования.

***

Первый день в университете я встречала будучи самым счастливым человеком в мире, трепеща от ожидания, что вот сейчас начнётся “настоящая” учёба в кругу единомышленников, которые по моим скромным ожиданиям должны были всей душой ратовать за отечественную науку, а также из-за присутствия  под боком Орлова. Ну и подумаешь, что Лёшка был хмур и невесел, главное же, что здесь, рядом. 

— Аль, — вздохнул папа, наблюдая мою сияющую физиономию, — не строй пока грандиозных планов на будущее, за последние годы на факультете многое поменялось.

Я непонимающе хмурила брови и отчего-то куксилась, недоумевая, как папа может критиковать… “святое”. Я же помнила, как это было тогда, в далёкие девяностые. В нулевых жизнь заметно улучшилась, а значит, и в стенах вуза всё должно было нормализоваться.

Однако папа, как всегда, оказался прав, и разочарование пришло достаточно быстро. Всего лишь пару месяцев я пребывала в дикой эйфории, умудряясь заражать ею ещё и Лёшку, который со скрежетом, но всё-таки учился, по вечерам страдая со мной над высшей математикой. Вернее, страдал он, я же, верная самой себе, тянула его за уши вперёд, забывая поинтересоваться, надо ему это или нет.

Впервые розовые очки спали с меня в тот день, когда наша группа сдавала первые работы по начертательной геометрии. Я месяц гоняла Орлова, который порывался купить готовую работу, что в моём понимании было приравнено едва ли не к смертному греху. Лёша выл, ныл, маялся, но таки разродился вполне приличной работой, даже мой внутренний перфекционизм тихо млел в умилении.

И вот, в назначенный срок, мы стояли в коридоре перед аудиторией в ожидании, когда же преподаватель будет готова принять у нас работы.

Рядом стояла парочка наших одногруппников, которые обсуждали… за какую цену и у кого они покупали готовые работы. Моё недовольство жгучей волной расплывалось по венам, и пусть я ничего не сказала, но в глубине души была уверена в том, что наша преподавательница, гонявшая студентов в хвост и в гриву на парах (“женщина в латексе”, как прозвал её Лёха, с подозрением на тайные предпочтения строжайшей Виктории Андреевны), обязательно раскусит этих лоботрясов.  

Я даже ждала, что вот сейчас их выгонят из аудитории со скандалом. Не выгнали, работы приняли, ещё и отлично поставили.

Лёшка, наблюдавший работу моей мысли и скорбное лицо, шёпотом посоветовал:

— Дыши. Это нормально. Так все делают, почти по всем предметам…

Концовку он так и не договорил, наткнувшись на мой возмущённый взгляд.

Вечером я пытала отца, нервно размахивая руками во все стороны.

— Папа, преподаватели берут взятки! Или закрывают глаза на купленные работы, или… — дальше я просто задыхалась от возмущения.

— Дочь, — устало вздохнул отец, потирая переносицу. — Я же говорил тебе, что многое изменилось. Большинство моих коллег были вынуждены пересмотреть… свои принципы. А молодое поколение иначе и не умеет уже.

Больше всего на свете я боялась, что мой профессор сейчас признается в чём-то подобном, в конце концов он был деканом и, наверное, это открывало перед ним определённые возможности. Я смотрела на отца во все глаза, боясь… спросить.

Он всё прекрасно понял, не зря именно папа всегда видел меня насквозь.

— Нет, ребёнок, я ничего такого не делаю. Но я, к сожалению, вынужден мириться со всем этим.

— Но, пап, — почти простонала я, — это же не честно!

— Боюсь, что никому до этого сейчас нет дела.

Так мой идеальный мир пошёл трещинами, ведь, как известно, увиденного не развидеть. Постепенно я начала обнаруживать товарно-денежные отношения повсюду.

— Расслабься, — всё так же пытался привести меня в чувства Лёшка, заметивший, как с каждый днём я кисла всё больше и больше. — Утешайся тем, что на матфаке ещё терпимо, вон на машиностроительном и экономе всё в разы… веселее. Здесь хотя бы деньги не вымогают, а у менеджеров чуть ли не в открытую плату за зачёты спрашивают.

Лучше б он меня не успокаивал. Острое ощущение обманутости разъедало не один день. Я, слишком долго прятавшаяся за учёбу и возлагавшая огромные надежды на студенческую жизнь, вдруг обнаружила, насколько далека от реальной жизни. Всё ещё влюблённая в математику, я была вынуждена признать, что за её пределами есть мир, существующий по совершенно иным законам.

— Поздравляю, — сочувственно пошутил Лёшка, когда однажды я поделилась с ним своими переживаниями, — Альбина Борисовна, вы официально выросли.

Взрослеть мне не понравилось.

Впрочем, самому Алексею было не лучше. Если я ещё могла черпать какую-никакую радость из новых знаний, что лечебным бальзамом грело мне душу, то Орлов буквально изнывал, не зная, за что зацепиться. Правда, это было не самое тяжёлое, что могло с ним случиться. Учёба в разных образовательных учреждениях, иные круг общения и интересы вдруг обозначили самую настоящую пропасть между ним и Анисимовой. Рита, которая поступила в достаточно пафосный вуз, с головой ушла в студенческую жизнь, увлекшись общением с новыми друзьями, среди которых вряд ли могло найтись место дворовому пацану, по непонятной причине попавшему на матфак.

Рита хотела жить — гулять, блистать, наслаждаться жизнью, для чего, безусловно, нужны были деньги, которых у Орлова попросту не было. И пусть она не просила тратиться на свои капризы, но всё равно совместные выходы “в свет” требовали приличных затрат. Лёшкино “пойдём просто погуляем” перестало удовлетворять Анисимову, что заметно накалило отношения между ними. К тому же не последнюю роль сыграла толпа ухажёров, которые начали виться за Ритусиком на учёбе. Как же Лёша ревновал, мрачнея день ото дня! Неудовлетворённость собственным положением и чувство бессилия привели к тому, что в итоге Орлов начал прогуливать учёбу, находясь в вечном поиске подработок.

Начались проблемы в университете. Я прикрывала как могла, по-тихому сдавая от имени Лёхи работы там, где можно было обойтись без его личного присутствия. Он об этом-то и не знал, иначе бы просто прибил. Неизвестно сколько бы это длилось, если бы однажды я не была поймана с поличным… отцом.

— Я запрещаю тебе вмешиваться, — достаточно жёстко отчитывал меня Борис Игнатьевич. — Ты сама возмущалась, что это нечестно, когда студенты сдают не свои работы.

— Тут другое!

— И в чём же разница?!

Объяснить я не смога.

— Альбина, дай ты уже Алексею жить своей жизнью, — в который раз повторил папа. — А ещё лучше: начни жить своей.

Последняя мысль меня напугала. Разве я не живу? И что было плохого в том, что я желала лучшего для “своего” Орлова?

И опять я упёрлась в то, что — помимо родителей, Лёхи и Анисимовой, — не так уж и много значимых людей в моей жизни. К решению проблемы я подошла со всей щепетильностью и ответственностью на которые была способна, торжественно постановив: мне нужны ещё друзья.

Их звали  Саша и Серёжа — мои одногруппники, с которыми меня часто определяли работать вместе над лабораторными. Два вполне сообразительных лоботряса. Наверное, этим они меня и привлекли: лёгкостью, оптимистичностью и живостью ума, которые работали исключительно в направлении того, как бы получить максимум пользы при минимуме затраченных усилий. Что-то было в них такое, что напоминало мне моего закадычного друга, на тот момент активно страдающего по Анисимовой и ищущего очередной повод впечатлить “любовь всей своей жизни”.

Безусловно, наше общение с Сашей и Серёгой по большей части строилось на совместной учёбе: походах в библиотеку, корпении над рассчётами, лабораторными и курсовыми. Но иногда с ними можно было просто поболтать о всякой ерунде, спросить как дела, посмеяться над шутками, обменяться впечатлениями, пожаловаться на преподавателей. Вернее, в основном жаловались они — на обилие всевозможных требований со стороны преподавателей, я же принимала всё как должное, где-то глубоко в душе страдая из-за того, что современных студентов мало гоняют. Но вслух об этом не говорила.

Именно вместе с парнями я пережила свою первую сессию. Лёша, тогда находившийся в оппозиции ко всему миру, появлялся исключительно на экзаменах, которые неведомым мне чудом умудрился всё-таки сдать.

Со второго семестра я с головой ушла в общение с новыми приятелями, обидевшись на Орлова за явное пренебрежение к нашим с папой стараниям. И пусть сам отец относился к этому ровно, уже понимая, что Лёшино отчисление лишь вопрос времени, я никак не могла принять тот факт, что Орлов не желал напрягаться даже ради меня.

Верхом моей мести стал безразличный вид, с которым я гордо прошествовала мимо Лёши, когда тот соизволил появиться на парах. Сев сбоку от Саши, я всю пару усиленно делала вид, что нет у меня такого одногруппника, как Алексей Орлов.

— Альбуцид! — донеслось мне в спину, когда я мчалась по коридору с одной пары на другую. — Алька!

Он даже слегка запыхался, прежде чем успел обогнать меня, преградив дорогу.

— Сердишься, — даже не спросил, а озвучил очевидное Лёха.

— Вот ещё, — хмыкнула я, всячески пряча свои чувства. — Просто опаздываю.

— Альбин, я же предупреждал, что это всё — не моё, — он обвёл руками пространство вокруг, намекая на университетские стены. — Только время зря теряю.

— Тебе просто наплевать на мои старания! — процедила сквозь зубы. — У тебя же Анисимова!

Тяжело вздохнул и с недоверием посмотрел в мою сторону:

— Ты ревнуешь, что ли?

Вопрос неприятно попал в цель, будто намекая на иррациональность моего поведения.

— Вот ещё! Больно мне надо из-за  твоих баб расстраиваться, — с бабами я, конечно, загнула: уже третий год на его горизонте маячила лишь Ритуля.

— Ну блин, — подрастерялся он, даже затылок озадаченно почесал, не понимая, что со мной происходит. — Я, наверное, хреновый друг. Но ты всегда была особым человеком для меня. И если тебе будет нужна помощь, просто скажи. А сейчас... Сейчас попробуй принять мой выбор.

Не знала, что ему на это ответить, стояла, нервно кусая губы, плохо понимая, почему, собственно, бешусь. Лёша тоже как-то растерянно топтался напротив, пока вдруг не протянул руку и не… прижал меня к себе, обхватив за шею.

— Всё будет хорошо, — не совсем уверенно шепнул он, на что мне оставалось лишь кивнуть.

Наверное, моя горячая речь всё-таки возымела какой-то эффект, раз Лёха стал несколько раз в неделю стабильно появляться на парах, даже что-то решал и сдавал. Я же, наконец-то, приняла непростое решение не вмешиваться, всеми силами стараясь держаться Саши и Серёги. Орлов чудесным образом… принимал это, понимающе улыбаясь каждый раз, когда ловил мои оценивающие взгляды. Не сработали в этот раз мои манипуляции.

Конец первого курса я встречала в полной уверенности, что сумела справиться с ситуацией. Вроде как смирилась со всей той коррупцией, что пронизывала вуз как организацию. Не приняла, но для себя решила, что меня это касаться не должно: свой максимум из обучения я выжму, а дальше… жизнь покажет. Во-вторых, у меня появились друзья (ну или почти друзья — степень своей близости с ними я так и не смогла определить) и мой мир больше не был сосредоточен исключительно на одном Орлове.

Как обычно, всё изменилось неожиданно, по воле случая.

Была летняя сессия, на улице стояла ужасная жара, когда всем нормальным людям не хотелось вообще ничего. И даже я, порядком уставшая за этот длинный год, чувствовала себя выжатой как лимон. Засидевшись у отца в кабинете, я поздним вечером шла по коридору нашего корпуса. За углом велись разговоры — студенты досдавали долги для допуска к экзамену. Я улыбнулась, расслышав знакомые голоса — Саши и  Серёжи, и чуть ускорила шаг, рассчитывая на то, что смогу поехать вместе с парнями домой, нам же в одну сторону. Но собственная фамилия, небрежно брошенная кем-то, заставила меня замереть.

— Да, Петров, вы ж с Вознесенской дружите! — обратился к Сашке Даня Сурков — наш мажористый одногруппник, непонятно что забывший на матфаке. — Вы-то с Никифоровым чего тут чахнете? Что же она папочку-то за вас не попросила впрячься? Зря вы, что ли, её терпите?

Серёга громко хохотнул и… не возразил. Я остановилась, озадаченно сведя брови к переносице.

— Она вообще как, человек? — всё не унимался Сурков. — Или всё-таки робот-заучка?

Почти за восемнадцать лет своей жизни я привыкла к тому, что люди не всегда воспринимали меня так, как мне бы хотелось. Я даже и не обижалась толком никогда, считая, что я выше всего этого. Однако то, что мои “приятели” опять промолчали, больно кольнуло где-то в области груди. 

Повисло выжидательное молчание, которое неожиданно прервал Саша, туманно сообщив:

— От дружбы с дочкой декана есть свои плюсы.

— Правильно, Петров, одобряю! Я бы тоже не отказался. Связи решают всё, верно?!

Парни не ответили, зато к их беседе подключилась девочка из параллельной группы — Ксюша Игнатченко:

— Плохо дружите, значит. Она же фанатичка, таких развести не составит труда.

— Точно-точно, — тут же подхватил её Сурков. — Трахнули бы её, что ли. Осчастливили бы эту мышь церковную, глядишь, она для вас и старалась бы лучше.

Челюсть моя отвисла вниз. Уж с этого ракурса я сама себя никогда не воспринимала. Стало обидно.

— Страшно же представить, кто такую захочет!

— Да она просто застряла в своих двенадцати, — опять открыла рот Ксюша, — все эти хвостики да кардиганчики. Вот и гадай, то ли реальная монашка, то ли просто… мышь серая.

— Не притворяется, — заржав, вынес свой приговор Сурков. — Просто очередная бесполая ботаничка. А вы лучше прислушайтесь к тому, что вам умные люди говорят! Оприходавали бы давно уже её, — обратился Данил к Саше с Серёгой. — Совершили бы так называемый акт милосердия…

— Не собираюсь я с ней спать, — бесцветным голосом выдал кто-то из парней. То ли к счастью, то ли к сожалению.

— Вот видишь, — заржал радостный Сурков, — и у тебя на неё не встал. Да и ни у кого не встанет.

Слушать дальше я не стала, уж слишком мне противен был смех одногруппников, наполнивший пустой университетский коридор.

До дома я доехала в прострации. Услышанное никак не желало укладываться в моём сознании. Чувствуя себя оплёванной и униженной, я завалилась спать, впервые в жизни на следующий день опоздав на экзамен.

***

Лёшка обеспокоенно наворачивал круги перед входом в аудиторию, когда запыхавшаяся я появилась в поле его зрения.

— Вот ты где, — подпрыгнул друг. — Я уже переживать начал.

— Что, списать было не у кого? — ощетинилась я, за один вечер умудрившись потерять веру ко всем.

Орлов непонимающе склонил голову и во все глаза посмотрел на меня.

— Что случилось?

— Ничего.

Я попыталась проскользнуть в кабинет, но он не пустил, преградив путь. 

— Аль?

— Надоело! Надоело! — вдруг взорвалась я. — Надоело, что всем от меня нужно только одно! За лекциями — ко мне, за расчётами — тоже, что-то непонятно: "Альбина, объясни!". Решайте теперь всё сами, выгребайте как хотите!

Лёха, не привыкший к моей эмоциональности, порядком опешил, а я, воспользовавшись моментом, прорвалась таки на экзамен.

К концу того дня я знала две вещи: 1) Орлов сдал экзамен сам, ещё до моего прихода; 2) я ни черта не смыслила в людях.

Родителей вновь не было дома, в последнее время они всё чаще уезжали к тётке в деревню. Вечер провела перед зеркалом, пристально разглядывая себя со всех сторон и пытаясь найти ответ на вопрос: “Так кто же я такая?”.

Стараниями мамы я выглядела вполне прилично, она всегда беспокоилась о моём внешнем виде. И пусть вещи никогда не отвечали последним модным тенденциям и не имели ярлычков  популярных брендов, в отсутствии чувства вкуса мою маму всё-таки обвинить было нельзя. Но, несмотря на это, почувствовать себя привлекательной девушкой, а уж тем более загадочной “женщиной”, у меня никогда не выходило. Вернее, я об этом даже и не задумывалась, воспринимая себя в первую очередь как личность, а уж потом как всё остальное.

Кто такую захочет. Слова Суркова никак не желали идти из головы, порождая панику и острое желание сделать хоть что-нибудь. Справляться с проблемой, как всегда, решено было со всей обстоятельностью.

***

На часах было уже часов одиннадцать, когда я стояла в подъезде и звонила в соседскую дверь. Открыла тётя Света.

— Альбина? Что-то случилось?

— Э-э-э, нет. Всё в порядке.  А Лёша дома?

Мать большого семейства окинула меня озадаченным взглядом, словно видя все мои намерения насквозь, что заставило нервничать ещё сильнее. Звать Орлова не пришлось, он сам возник за спиной у матери.

— Альбатрос?

— Мы можем поговорить? Наедине.

Он глянул на мать, которая многозначительно хмыкнула (или мне так только показалось?), и, сунув ноги в тапки, вышел в коридор.

Спустя пять минут мы сидели у нас на кухне и размешивали горячий чай в кружках, звонко гремя ложками об их стенки. Пауза затягивалась, и я всё беспокойнее начинала ёрзать на стуле.

— У тебя что-то случилось, — в итоге заключил Лёша.

Неоднозначно пожала плечами, после чего, зажав руки в кулаки под столом, с нажимом предъявила:

— Помнишь, ты обещал, что всегда готов помочь мне?

— Да, конечно, — тут же подобрался Лёха. — Что я могу сделать?

 В этот момент он очень напоминал рыцаря, готового вершить любые подвиги. И я, глядя в его необыкновенные глаза, вдруг засомневалась в правильности своего решения. Лёша ободряюще улыбнулся мне, словно подталкивая к откровению. И я, затаив дыхание, как перед затяжным прыжком, выпалила:

— Переспи со мной.

Кружка с чаем полетела вниз, прямо на Лёшины бёдра и прилегающие к ним жизненно важные органы. Он взвыл, хватаясь за ногу и поспешно стягивая с себя штаны. Правда, наткнувшись на мой ошалевше-испуганный взгляд, застыл и рявкнул:

— Отвернись!

Став красной как помидор, я резко крутанулась на месте, едва не слетев с табуретки.

Пока Лёха за моей спиной, пыхтя и тихо матерясь, сражался то со штанами, то с краном, включая холодную воду, я сидела на месте и нервно кусала губу, мечтая лишь об одном — провалиться сквозь землю. Неужели я действительно предложила ему заняться с... сексом?

Всё моё напускное спокойствие улетело в небытие, когда Орлов всё же вылетел из кухни в ванную, громко хлопнув дверью. Минуты через две я всё же решилась поскрестись туда:

— Лёш, может, мазь от ожогов?

Вместо ответа — опять ругательства и его командное:

— Штаны мне лучше какие-нибудь принеси!

Какой ранимый, однако...

***

Мы сидели в гостиной, расположившись по разным сторонам дивана, и сверлили друг друга красноречивыми взглядами.

Орлов отмер первый.

— Скажи, как тебе эта «светлая» мысль в голову пришла?

Я упрямо промолчала, скрестив руки на груди и не забыв обиженно хмыкнуть.

— Тебе не кажется, что мне следует знать, с чего я вдруг получил… такое предложение?

Он не издевался, но рвущееся наружу недовольство делало его речь крайне саркастичной, что лишь сильнее порождало во мне желание всё отрицать. В итоге я действительно надулась, что было в разы лучше, чем сгорать от стыда.

Лёшка, вновь одетый в папины спортивные штаны, сидел, широко расставив ноги и порой болезненно морщась (видимо, свежебланшированные ценности доставляли немалый дискомфорт). Задумавшись о масштабах последствий чайной церемонии, невольно уставилась на его промежность и тут же была поймана с поличным закашлявшимся Орловым, который схватился за диванную подушку, накрыв ею свои ноги.

Можно подумать, будто я его насиловать собиралась!

— Альбина, чтоб тебя… Ты меня пугаешь! — тем временем ругался на меня Лёха.

А я, вдруг представив, как это всё выглядит со стороны, громко расхохоталась, немного истерично, но всё равно весело. Он смотрел на меня, скептически изогнув брови, пока я окончательно не стушевалась под натиском собственных эмоций.

— Лёш, я… такая дура.

Рассказывать ему о случившемся оказалось гораздо тяжелее, чем приставать со всякими “непристойными предложениями”. При упоминании Суркова на душе становилось так склизко и мерзко, но всё равно несравнимо с тем разочарованием, что я ощутила по отношению к Петрову и Никифорову.

— Они идиоты, — в конце концов заключил Лёха, который с каждым моим словом всё больше и больше мрачнел, напоминая грозовую тучу, и совсем не ту, что из Винни-Пуха.

Я мотнула головой.

— Не могут все вокруг быть идиотами, это со мной что-то не так.

— Всё с тобой в порядке, — сказал с нажимом в голосе. — Просто ты другая… особенная.

Он хотел поддержать, а я, как всегда, услышала лишь подтверждение своим словам и, слабо шмыгнув носом, повторила:

— Не хочу быть другой. Я устала от этого!

Алексей выразительно вздохнул и придвинулся ко мне, даже осмелился подушку в сторону отложить, видимо решив, что я больше не несу никакой опасности для его органов.

Легко коснулся моих волос, заправив их за ухо и заглянув мне в лицо.

— Никогда не думал, что буду говорить с тобой об этом. Не забудь потом сказать спасибо моим сёстрам за то, что они у меня есть, — скомкано пошутил Орлов. — У тебя обязательно всё будет. Человек, который будет любить тебя, уважать и ценить. А ещё непременно восхищаться тобой. Чудо ты чудное.

— А если не найдётся?

— А если не найдётся, то... э-э-э повтори мне сегодняшнюю просьбу лет так через пять?

Этой шуткой Лёшке удалось снять напряжение и разрядить ситуацию. От его слов нам обоим вдруг стало легче и чуточку проще, хотя бы просто потому, что никто не мог предположить, что всё произойдёт гораздо быстрее.

***

Вопрос об его отчислении встал осенью второго курса. И, как ни странно, совсем не из-за учёбы.

Лето мы прожили вполне мирно. Я дала себе установку вылезти из книг, поэтому старалась больше гулять и набираться новых впечатлений. Мама, видевшая мои метания, пристроила меня на разговорные курсы английского языка, мотивируя это тем, что там тоже общение. Лёшка поначалу старался уделять мне больше времени, но повисшая между нами неловкость, зародившаяся после тех моих «поползновений» в его сторону, так или иначе превращала каждую нашу встречу в своеобразную пытку.

Как-то само получилось, что я вдруг стала больше времени проводить с его сестрой Катей. Началось наше общение с простых занятий по математике, а продолжилось частыми прогулками по городу. Иногда мне кажется, что это именно Катя научила меня обычной жизни своими рассуждениями о простых девичьих радостях и подростковых проблемах.

К концу лета я чувствовала себя отдохнувшей и на удивление целостной. С началом учёбы Орлов буквально прописался со мной в универе, не пропуская ни единой пары. Поначалу я даже возликовала, радуясь тому, что в друге наконец-то проснулась тяга к знаниям, и лишь потом поняла, что это была его попытка защитить и поддержать меня. Чаще всего Лёшка на парах бесстыже спал  или занимался какими-то своими делами. Например, рубился в змейку на телефон.

— Не нужно за мной везде таскаться, — однажды вспыхнула я, разозлившись на Орлова, который шагал за мной по корпусу едва ли не след в след, как приклеенный.

— Вообще-то, я здесь учусь, — весело ухмыльнулся он, разведя руками.

— Возле женского туалета?

— А почему, собственно, нет?! — оскорбился он, да так натурально, что я просто не смогла сохранить серьёзность, залившись звонким смехом.

Саша с Серёгой тоже были где-то здесь, и я даже вроде как не сторонилась их, но и разглядеть в них кого-нибудь помимо рядовых одногруппников больше не получалось, хотя,  честно говоря, парни особо ни в чём  виноваты не были.

***

Всё случилось на лекции по статистике.

Преподаватель рассказывала про понятие моды, когда Сурков с задней парты достаточно громко объявил на всю аудиторию:

— Ну это точно не про Вознесенскую.

Парочка студентов хохотнула, а я даже не обиделась, лишь кинула скептический взгляд в сторону этого кретина. Зато Лёшка, всё это время считавший ворон за окном, вдруг спокойно встал со своего места и уверенным шагом двинулся в сторону Дани. Делал он это с настолько невозмутимым лицом, что я и испугаться не успела.

Зато Орлов ни с того ни с сего решил погеройствовать, точным выбросом руки схватив Суркова за ворот футболки и с размаху двинул ему по лицу. Сдавленный стон и хруст идеального мажорского носа разнеслись по аудитории.

***

Дальше последовало стремительное развитие событий. Разговор Лёши с моим отцом в деканате, куда его отправили прямо с лекции, стал самым безобидным из них.

Не знаю, о чём они там беседовали, но вечером домой отец пришёл усталым и измученным, посмотрел на меня долгим взглядом и, покачав головой, заключил:

— Не стоило тебе в наш университет поступать, — моя первая мысль, конечно же, была о том, что я его разочаровала, но продолжение папиной речи меня обескуражило: — Алечка, прости меня, я должен был изначально подумать, что к тебе, как к дочери декана, будет повышенное внимание.

Растерялась, во все глаза уставившись на отца. Жалости к себе мне хотелось меньше всего.

Он потом ещё пару дней ходил как в воду опущенный, хоть и старался не показывать вида. Но моё волнение за родителя меркло по сравнению с переживаниями за Лёшку.

Его отстранили от занятий и рекомендовали некоторое время не появляться на территории университета. И пусть папа обещал, что это временная мера, я всё равно не находила себе места. Сам Орлов не выглядел расстроенным, скорее наоборот: в его глазах плескалось что-то такое, что смело можно было назвать удовлетворением.

На мой резонный вопрос, зачем он связался с Сурковым, Лёша лишь пожал плечами и своим: “Так нужно было”, отмёл все последующие.

После случившегося на статистике моё пребывание в стенах университета заметно усложнилось. Все так и норовили обсудить то, как Орлов с Сурковым не поделили Вознесенскую. Не знаю, кто пустил этот слух, но разлетелся он моментально. Из простой заучки я неожиданно превратилась в роковую женщину, что вряд ли могло меня обрадовать.

А потом как гром среди ясного неба — приказ об отчислении Данилы Суркова.

— Ну и зачем?! —  врываясь в кабинет к родителю и наплевав на все нормы приличий, взвилась я. — Я бы сама разобралась!

Папа невозмутимо пожал плечами:

— Слишком долго я терпел его неподобающее поведение: взятки, покупные работы, хамское поведение.

Непонимающе сдвинула брови.

— Поверь мне, Данила Александрович позволял себе слишком многое, рано или поздно это нужно было пресечь.

Наверное, я должна была ощутить благодарность (и к Лёшке, и к отцу), однако всё, что я могла тогда чувствовать, — это негодование, ведь никто из них не позволил мне самой разобраться с ситуацией, одним махом записав в категорию нуждающихся в защите обиженных маленьких девочек. И да, ни один из них не осознавал, какой шквал эмоций это поднимет в университете, заставив меня вновь оказаться в центре пристального внимания.

И ладно, если бы это была просто неприязнь, к которой я вполне привыкла за годы обучения в гимназии, но нет же, это было что-то совершенно другое: факультет буквально взорвался от любопытства, смешанного с жаждой пошлых сплетен и грязных сенсаций, когда нашу историю обсосали едва ли не со всех сторон.

Через неделю эта общественная клоака достала меня настолько, что я впервые в жизни прогуляла занятия, просто отказавшись вылезать из постели. Мама, порядком напуганная нетипичными для меня поведением и упорным молчанием, вызвонила Орлова, который не придумал ничего лучше, чем прийти ко мне в комнату и попытаться растормошить моё бренное тело. На все его усилия я реагировала крайне пассивно, то есть никак. Поэтому эта громадина просто завалился ко мне в кровать поверх одеяла, заявив:

— Пока ты со мной не поговоришь, я никуда не уйду.

— Ха, — постановила я и отвернулась к стенке: досыпать свой седьмой за этот день сон. Лёшка тоже решил быть упрямым до конца, так и оставшись лежать у меня за спиной.

Проснулись мы оба к вечеру, помятые и заспанные.

— Всё плохо? — озабоченным голосом поинтересовался у меня сосед, наблюдая за тем, как я отчаянно тру покрасневшие глаза.

— Всё хуже, чем просто плохо, — монотонно постановила я, на что он печально вздохнул и сжал мою ладонь.

Впрочем, мы оба ошибались. На самом деле было ещё вполне терпимо, ибо ровно через пятнадцать минут домой пришёл отец и объявил, что его сняли с должности декана.

***

Связи, как всегда, решали всё. Весь вопрос был в том, на чьей стороне были эти самые связи. У Бориса Игнатьевича Вознесенского были авторитет и имя в научном мире, которые вдруг потеряли всякое значение, ведь у Данилы Суркова был отец, работавший где-то в городской администрации и водивший дружбу с нашим ректором. Таким образом, победила дружба. С разгромным счётом и не в нашу пользу.

Папа так и не сумел принять то, как с ним поступил родной вуз, и одновременно со снятием с должности написал заявление об увольнении.

А уже через неделю отчислили Лёху. Я тоже порывалась уйти, но оба родителя в приказном тоне велели выкинуть все эти глупости из головы. Вряд ли кто-нибудь из них мог предположить, с какой волной злорадства мне пришлось тогда столкнуться, несмотря на то, что отца на факультете любили. Это ведь такой повод! Грех было бы упустить.

— Из князи в грязи, — торжественно подытожила Игнатченко.

Наверное, это должно было меня задеть, обидеть, оскорбить или ещё что-то. Но на тот момент моя голова была забита совершенно другим: папа никак не мог найти работу, а Лёшка на тот момент уже получил повестку из военкомата.

— Как жаль, — философски вздохнула я, — что некоторым в принципе не дано там побывать.

— Где? — не поняла Ксюша.

— В князьях, — отозвалась я и пошла прочь. Смысл моих слов дошёл до неё, когда расстояние между нами уже составило несколько метров.

— Эй, на что это ты намекаешь?!

— А я не намекаю, — обернулась я и улыбнулась. — Считай, что это был прямой текст.

Рядом раздались аплодисменты. С признательностью глянула на Саню и с непроницаемым видом отправилась на пары. Этим же вечером я сделала для себя одно шокирующее открытие: вдали от опеки и заботы близких людей я становилась вполне самостоятельной.

***

Дома отчётливо ощущалась напряжённость. Денег почти не было, перспектив тоже, папа потихоньку скисал, вконец разочаровавшись в главной страсти своей жизни — образовании. Мама по вечерам пила валерьянку и пустырник, делясь своими переживаниями и сетуя на царящую в мире несправедливость в телефонных разговорах с подругами. Мне только и оставалось, что тихо сидеть в комнате и стараться не поддаваться всеобщему отчаянию.

Орлов тоже бродил мрачный. Поначалу я была уверена, что он обрадуется избавлению от повинности в виде университета. Однако его отчисление и грядущий уход в армию принесли лишь новые проблемы с Ритой, с которой и так всё было шатко-валко. Во-первых, Анисимовы-старшие вдруг резко вспомнили о том, что им не нужен “зять”, который так бездарно “просрал” свой шанс. А, во-вторых, сама Рита осознала, что прожить два года без Лёхи не такая уж и простая задача. Сколько истерик было ею закачено по этому поводу! Она даже додумалась позвонить мне в минуты своего отчаяния, рыдая в трубку, что это я во всём виновата. 

Не знаю, что держало их вместе, но вид у Алексея Игоревича с каждым днём становился всё безумней и подавленней, пока история не получила своего логического завершения — они расстались. Правда, произошло это как-то неожиданно, несмотря на переизбыток скандалов и ежедневных разборок. Один вспылил и наговорил лишнего, другая оскорбилась и не простила.

Он переживал всё это выматывающе, остро и горько. До ухода в армию оставалось две недели, а Орлов всё больше напоминал тень прежнего себя. Даже от друзей отгородился, отказавшись от всяких проводов.

***

Он пришёл за три дня до момента Икс. Обритый и неожиданно улыбчивый, будто бы договорившийся о чём-то с самим собой.

Мы сидели в гостиной на всё том же диване и молчали, к слову — вполне уютно молчали, откинув в сторону все неловкости и прижавшись друг к другу плечами.

В голове крутился целый рой воспоминаний, и казалось, что Лёша был неотъемлемой частью каждого из них.

В квартире мы были одни: отец загадочно сослал себя в другой город, не дав нам никаких объяснений, а у мамы в деревне захворала та самая вековая тётя, к которой они периодически ездили.

— Алебастр, — разбавил нашу тишину своей ухмылкой Лёша, — ты только без меня тут ничего не начуди.

Я искренне планировала ответить какой-нибудь колкостью, мол, это ты там не вляпайся никуда, но вместо этого неожиданно разревелась, да так бурно, что сама испугалась.

— Блин, ты чего?! — перепугался Орлов, соскочив с дивана и опустившись на пол, чтобы иметь возможность заглянуть мне в глаза, которые я усердно от него прятала. Было как-то стыдно вот так вот в открытую демонстрировать свои чувства, но и сдержать себя никак не получалось.

Его ладони накрыли мои неприкрытые шортами голые колени.

— Альбин, ну пожалуйста, — моя истерика ставила его в тупик, заставляя паниковать — такой он не видел меня никогда.

— Не хочу без тебя, — наконец-то выдавила из себя.

Тряхнул своей головой, изобразив улыбку:

— Ты справишься.

— Знаю, но не хочу… — замолкла, а потом резко выпалила то, что действительно беспокоило меня все эти дни: — Это всё из-за меня. Из-за того, что я такая… Папа работу потерял, тебя отчислили…

И разревелась пуще прежнего, хотя казалось, куда ещё сильнее.

— Ты ненормальная, — фыркнул Лёха. — В этой истории каждый сделал свой выбор.

— Кроме меня!

— Ну ты же всю жизнь о своей математике грезила! Так что забей на всё… и наслаждайся всеми этими… буквами. Кстати, объясни мне, дураку, почему чем выше математика, тем меньше цифр в ней?!

Боже, какая глупость! Мои рыдания едва ли не моментально сменились смехом.

— Как ты до второго курса-то дожил? Математика — это не про числа или буквы, это про отношения между величинами…

— Значит, я вовремя свалил, — в тон мне расхохотался он, практически вплотную приблизившись к моему лицу, наверное, чтобы удостовериться, что радость на моих губах настоящая.

Посмотрел и замер, поскольку я в этот самый момент тоже вскинула голову. Наши лица остановились друг напротив друга всего лишь в считанных миллиметрах. Глаза в глаза и его дыхание на моих губах.

— Это тоже про отношения? — отчего-то шёпотом спросил он, не отводя взгляда от меня.

— Наверное, — чуть слышно отозвалась я и… поцеловала его. А может быть, он меня. Впрочем, какая разница, когда это было так сладко и томительно —  просто целоваться, отбросив любые мысли.

На тот момент мы оба были слишком измучены переживаниями и хотелось… просто хотелось жить.

Целоваться было как минимум странно… Особенно когда у тебя это впервые и ты не имеешь ни малейшего представления о том, что да как. Но эмоции будто бы сами рвались из меня наружу, заставляя всё теснее жаться к Орлову, цепляясь руками за его плечи, компенсируя отсутствие опыта желанием.

Сама не заметила того, как скатилась по дивану прямо в его объятия. Так стало… в разы волнительнее и приятнее. Лёшка оторвался от моих губ и прижался своим подбородком к моей макушке, раскачивая меня словно ребёнка.

— И что мне с тобой делать?

— Не знаю, — призналась я, и вздохнула прямо ему в шею, а он неожиданно вздрогнул, покрываясь мурашками. — В принципе, что хочешь.

Слегка отклонил голову назад, чтобы лучше меня видеть. И этот взгляд — долгий, изучающий, растерянный… Он искал ответы, которых у меня не было, лишь своё собственное безумие в его лице.

— Лёш, давай на один вечер забудем, кто мы…

Просьба вырвалась случайно, я и предположить не могла, что способна на такие глубокие изречения, но он откликнулся, прижимаясь губами к моему виску.

— Обратного пути не будет.

— Знаю.

Он не шевелился, чего-то ожидая, наверное моих сомнений, а их не было, у них просто не получалось выжить в той буре, что грохотала внутри меня.

Наконец он встал и протянул мне руку.

— Ты можешь отказаться.

Наивный, он так ничего и не понял.

Ухватилась за его руку, поднимаясь на ноги.

В моей комнате было темно, лишь слабый свет ночника на стене. Узкая кровать, испуганный взгляд и дрожащие пальцы, причём у обоих.

Целовались долго и исступлённо, растянувшись на моей постели. Руки несмело путешествовали по изгибам тел, робко забираясь под футболки. Каждое прикосновение к коже будто бы обжигало, высекая сноп искр где-то в головах. А потом его губы соскользнули с моих, опустившись чуть ниже по подбородку, шее, коснулись ключицы… Замерла, не в силах совладать с вдруг сбившимся дыханием.

И его тихая насмешка.

— Дыши.

Ладонь сама легка на ёжик его волос, легла — и дрогнула от непривычности их длины, напоминающей о том, что скоро он уйдёт. Это придало смелости и наглости. Сама потянула его футболку вверх, путаясь в движениях, но наслаждаясь каждым ощущением от прикосновения к его горячей коже, чувствуя как его мышцы наливаются и напрягаются.

— Алька, — то ли одобрение, то ли упрёк, и лёгкий укус в скулу, заставляющий тихо охнуть.

Лёша не спешил меня раздевать, словно играя — оголяя участок моего живота для жаркого поцелуя; накрывая грудь и чувственно её сжимая через тонкую ткань; забираясь пальцами под резинку шорт.

Я уже начинала нетерпеливо ёрзать на кровати, всё теснее прижимаясь к Орлову. Потянулась к своей футболке, неосознанно стремясь увеличить площадь соприкосновения кожи о кожу.

— Нетерпеливая, — заметил он, отводя мою руку от ворота футболки. — Не пожалей потом.

— Не пожалею, — упрямилась я, целуя его.

Наконец-то моя футболка была снята, и до меня дошло, почему Лёшка не торопился с моей одеждой: стеснение, накрывшее меня с головой, едва не вынудило меня сжаться в клубок в попытке прикрыться руками — бюстгальтера на мне не было. Это заметно поколебало мою уверенность. Он почувствовал, замерев на мгновение. Больше всего боялась, что предложит остановиться, но нет. Поймал мои руки, заставляя поднять их над головой и не давая закрыться. Поцелуи. Много, по всему телу, и каждый из них словно удар током. Ласкал, надавливал, оглаживал… вытравливая абсолютно все мысли из моего сознания.

Сердце скакало как ненормальное, перед глазами плясали цветные пятна. Лёшкин взгляд тоже был каким-то поплывшим, с поволокой и блеском лёгкого безумия. 

Когда ласки преодолели грань между удовольствием и мукой, пусть и сладкой, он стянул с меня шорты, а после ухватился за пряжку своего ремня, в самый последний момент спохватившись:

— Я сейчас.

Минута, что я провела без него на постели, кусая губы и впиваясь ногтями в ладони, показались мне вечностью.

Запечатанный пакетик фольги упал на подушку рядом с моей головой, я даже покосилась на него, пока Лёшка стягивал с себя остатки одежды.

Ещё подумалось, что обратного пути теперь уже точно не будет, словно наличие презерватива возле моей макушки делало всё происходящее реальным как никогда.

И снова Орлов навис надо мной, накрывая губы долгим и жадным поцелуем. Меня даже потряхивать начало от понимания, что мы лежим абсолютно голые, касаемся, прижимаемся, трогаем… В груди зарождалось чувство волнения и чего-то щемяще-пронзительного. Каждое Лёшино действие отзывалось во мне новой волной.

Развёл мои бёдра, и я зажмурилась, понимая, что последует дальше. Но Лёша не торопился, зацеловывая, лаская, дразня… Наконец его дыхание стало совсем тяжёлым и хрипловатым, шелестнула упаковка презерватива. Он на мгновение оторвался от меня, после чего наклонился и шепнул почти в самое ухо

— Возможно, будет больно.

Понимающе кивнула головой: на слова сил уже не было. Он упёрся лбом в мой. Поцелуй в нос и долгий взгляд в глаза.

Лёша оказался прав, было больно. Терпимо, но всё равно больно, даже несмотря на то, что двигался он аккуратно. Правда, достаточно быстро на смену боли пришли совершенно иные ощущения — будоражащие, накрывающие, сводящие с ума, — стало до безумия хорошо. Его тоже крыло, я чувствовала эту дрожь в теле и срывающееся дыхание — постепенно наращивая темп, он тоже улетал в свой собственный микрокосм.

Когда всё кончилось, Лёша сгрёб меня в охапку, укладывая на себя сверху и накрывая нас одеялом.

По мере того как волна удовольствия сходила на нет, возвращалось чувство неловкости, но ощутить его во всей полноте я не успела, уснув на крепкой мужской груди.