Глава 2

С Орловым мы были знакомы с самого детства. Почти тридцать лет прошло с того памятного летнего дня, когда обе наши семьи заселились в только что сданную многоэтажку. Двери наших квартир располагались на одной лестничной площадке, стеклянными глазками смотря друг на дружку.

Разница в возрасте между маленькими нами исчислялась всего лишь парой месяцев, поэтому не было ничего удивительного в том, что до поры до времени мы с Лёшкой вполне синхронно шагали по жизни: соседи, односадники, одноклассники…

Несмотря на то, что наши семьи были диаметрально противоположными, относясь к разным социальным прослойкам, это никогда не мешало нашей дружбе. Что казалось странным уже само по себе, уж больно мы были непохожи. Я, избалованная и выпестованная своими интеллигентными родителями, смотрящими на меня с обожанием и готовыми сдувать пылинки, и он, дитя рабочего класса и старший из пятерых отпрысков (на момент нашего знакомства Орлов всё же был единственным), с вечно занятыми родителями и по жизни предоставленный сам себе.

Впрочем, не стоит забывать, что это был конец восьмидесятых, когда Союз доживал свои последнии дни, и очень скоро ситуация в стране так или иначе сотрёт всякую разницу между всеми, поставив свой народ в одинаково хреновое положение.

Но тогда, на исходе целой эпохи, никто об этом не подозревал. Люди жили идеей перестройки, ещё не догадываясь, что дальше будет не просто плохо, а местами откровенно страшно.

Нас же, детей, это вообще никак не касалось. Нам с Лёшкой было по три года, и мы просто играли в одной песочнице, под пристальным присмотром моей мамы.

Здесь, наверное, ещё стоит обмолвиться парой слов о том, что из себя представляли наши семьи.

Наша семья была классическими представителями интеллигенции, да-да, той самой, что до последнего считала книгу лучшим подарком, веря в главенство духовных благ над материальными. При каждом приёме пищи мы пользовались льняными салфетками, по выходным ели яйца из специальных подставок и даже обладали набором семейного серебра, неизвестно как дошедшего до наших дней от прабабки по материнской линии. Прабабка, к слову, была крестьянского происхождения, а серебро однажды было “позаимствовано” из княжьего дома в годы революции, что не помешало ему впоследствии стать семейной реликвией.

Моим родителям было уже за сорок, когда им удалось обзавестись мной. Сначала папе с мамой было элементарно не до детей, сказывалась чрезмерная увлечённость своей профессиональной деятельностью. Мой отец, Борис Игнатьевич Вознесенский, к тому времени уже ставший доктором физико-математических наук, без пяти минут член-корреспондент АН СССР, всю свою осознанную жизнь посвятил служению науке, днями и ночами пропадая то в стенах родного университета, то в многочисленных разъездах по различным конференциям и симпозиумам. Но при этом имея ещё одну страсть всей своей жизни — мою маму. Инесса Робертовна Вознесенская в этом плане была чуть попроще — она всего лишь возглавляла один из городских домов культуры, коротая свои будни в организации нескончаемых выставок да фестивалей, благо что в конце восьмидесятых недостатка в них не было. Оба моих родителя являли собой пример фанатичного служения идеям и идеалам и были вполне счастливы в своём культурно-интеллигентном мире. Но в один прекрасный момент, достигнув определённых карьерных высот, они решили с присущей им рассудительностью, что пора бы уже сделать следующий шаг в своей крепкой и надёжной семейной жизни. Но всё оказалось не так просто, и потребовался не один год блужданий по больницам и поездок в Кисловодск на грязи и воды, прежде чем маме удалось забеременеть мной. Думаю, что меня бы любили в любом случае, но выстраданная беременность лишь усилила их фанатичное отношение к новорождённой дочери. Впрочем, что-то мне подсказывает, что если бы они могли предвидеть дальнейшие события моей жизни, то, возможно, ещё бы десять раз подумали, насколько была велика нужда в наследниках.  Но поскольку никто из них не обладал даром предвидения, а история, как известно, не знает сослагательного наклонения, то и моё появление на свет было воспринято как величайшее событие, что в свою очередь привело к полной перестройке ценностных координат в их родительском сознании. И если мама просто предпочла уйти с работы и посвятить всё своё время воспитанию единственной дочери, то папа (к счастью!) с наукой завязывать не стал, но и к моему воспитанию он подошёл крайне ответственно, буквально с пелёнок знакомя меня с завораживающим миром науки. А откуда я, по вашему, в пять лет могла узнать про золотое сечение?

Учитывая оба этих фактора моего воспитания, не было ничего удивительного, что я значительно отличалась от своих сверстников. Правда, это стало понятно лишь со временем, а пока я играла в одной песочнице с Орловым, пытаясь накормить его пирожком из песка.

Его родители не столь серьёзно подходили к воспитанию. Тётя Света вообще первые лет десять нашего знакомства была вечно то беременной, то нянчащейся с очередным младенцем, а дядя Игорь постоянно пропадал либо на заводе, либо в гаражах с мужиками с соседней улицы. Поэтому очень быстро Лёшка оказался в положении кошки, то есть кота, гуляющего самого по себе.

Моя трепетная мама при первом же эксцессе взяла его под своё крыло и первые годы нашего знакомства мы были не разлей вода.

И даже садик в первое время не стоял между нами. Мы оба не ели суп, но обожали белый хлеб с повидлом на полдник; строили друг другу рожицы во время тихого часа, в нужный момент прячась от воспитательниц; исследовали небольшой лесок (на самом деле — самые обычные кусты), расположенный по периметру садика, и вполне неплохо уживались со всем оставшимся миром.

А потом настало то самое время, когда дети начинают делиться на группки мальчики-девочки. Лёша без всяких проблем вписался в “мужскую компанию”, даже стал местным заводилой, быстро уяснив одну простую истину, что ты либо на коне, либо… какая-нибудь конопатая сволочь пытается отжать твой пряник, полученный на ужин. А вот у меня с девочками сложилось так себе. Нет, Альбину не обижали, но и звать в свои игры никто особо не стремился. Справедливости ради стоит отметить, что я и сама не особо рвалась во все эти дочки-матери, ну или во что в наши времена играли пятилетки? Куклы я не признавала как класс, танцевать не умела, а на раскраски с принцессами смотрела со священным ужасом — мама как самый настоящий деятель искусства уже тогда меня приучила, что всегда нужно “творить” что-то своё. Поэтому я предпочитала тихо рисовать или рассматривать, а позже и читать, книги где-нибудь в уголке. Короче, судьба быть белой вороной была едва ли напечатана у меня на лбу.

Но ничто человеческое не было совсем чуждо даже мне, поэтому в минуты приступов социальной активности я пыталась общаться с другими людьми, рассказывая им о том, какой же наш мир большой и удивительный. Слушали через раз, ещё чаще слабо понимая или же вовсе не понимая, что я от них хочу. Чем это всё закончилось, мы все с вами знаем, стоит лишь вспомнить историю про сына воспитательницы и теорию о золотом сечении.

А с Орловым мы продолжали дружить по вечерам, когда тетя Света приводила его домой и Лёха, устав от истошных воплей младшей сестры, пользовался всеобщей занятостью и сбегал к нам. Не то чтобы у нас было много точек соприкосновения, но вопреки своему живому и подвижному характеру он уже тогда умел слушать. Мой папа развлекал нас несложными научными опытами, на которые мы смотрели открыв рот, а мама кормила тем самым любимым белым хлебом с повидлом. И этими уютными семейными вечерами я не могла и представить, что в мире есть такая штука, как одиночество.

***

Отчего-то именно воспоминания о раннем детстве крутились в моей голове сейчас, когда мы сидели с Алексеем в машине и разглядывали друг друга растерянными глазами. Несмотря на весь мой природный скепсис и нелогичность происходящего, в душе всколыхнулась нелепая надежда: “А вдруг?”. И почти тут же жестокая реальность обрушилась на меня с новой силой.

— Лёш, ты не понимаешь о чём просишь, — покачала я головой, принимая бесстрастный вид и отстраняясь от его ладони. — Моя беременность ещё вилами по воде писана.

— А как же тесты?

— Они могут врать.

— Что, все шесть? — издевательски изогнул он бровь.

— Все шесть, — категорично повторила. — Я сразу не посмотрела на результат, а многие из них со временем становятся положительными.

— Я смотрю, у тебя опыт, — мрачнея, поддел меня Орлов.

— Опыт, — ничуть не смутившись, подтвердила я. — Пока к врачу не схожу, тут и загадывать нечего. К тому же у меня… уже есть семья, и мы вполне неплохо справляемся сами.

В самом конце мой голос немного дрогнул, было тяжело наблюдать за тем, как с каждым моим словом его лицо становилось всё более жёстким, будто бы окаменевая.

— Уверена? — стальным голосом припечатал он меня, словно вынося вердикт. 

Сглотнула, вот теперь испугавшись неведомо чего.

— Да, — приходилось прилагать усилия, чтобы голос не дрожал. — Ты извини, но меня… дочери ждут.

Орлов замер, окончательно закрывшись. А я ощутила себя последней сволочью, но думать об этом именно сейчас было совсем невмоготу, поэтому просто потянулась к дверце.

— Я буду ждать новостей, — даже не просил, а ставил меня перед фактом Лёша.

 Успев к тому моменту уже выскочить из машины и понять, что стою босыми ногами на земле, я поёжилась, но вовсе не из-за холода.

— Хорошо, — не оборачиваясь, едва слышно пообещала и на носочках поскакала к подъезду, запрещая себе оглядываться. Смотреть в Лёхины глаза было стыдно, но и потребность убедиться в том, что он здесь и он реальный, так и вибрировала во мне.

 Уже почти у самой двери меня подхватили на руки, я только и успела, что пискнуть. Но он молчал, и как-либо комментировать происходящее я не стала, лишь бессознательно чуть сильнее прижавшись к его обнажённой груди.

 На ноги меня поставили уже только дома.

— Подожди, свитер, — спохватилась, увидев Таську и вспоминая о том, почему Орлов расхаживал полуголым. Но не успела я договорить, как дверь за ним почти беззвучно закрылась, оставив меня наедине с двумя переполошенными детьми и кучей мыслей в собственной голове.