Глава 20

Та ночь изменила всё. И пусть особого времени думать об этом ни у кого не было — Лёшка буквально через день уходил в армию — чувство непреодолимой неловкости охватило обоих. Тем же утром, когда мы проснулись в одной кровати, я смущённо натягивала на себя одеяло, он виновато отводил глаза. Ещё несколько часов мы пытались делать вид, что ничего не изменилось, распивая чай на кухне и с энтузиазмом поедая мамино земляничное варенье, а потом он собрался домой, и я облегчённо выдохнула, прижавшись лбом к закрывшейся за ним прохладной входной двери, пытаясь привести мысли в порядок. Все решения, принятые накануне, больше не казались мне правильными. Нет, я не жалела, но я определённо переживала из-за того, что наше общение с Орловым больше никогда не станет прежним.

Заметая следы всего случившегося — запихивая постельное бельё в стиралку и вынося мусор — я всё ещё надеялась, что мои мозги встанут на место и я смогу убедить себя, что ничего выдающегося не случилось.

Вечером приехала мама, не придав моему настроению никакого значения - я и раньше любила помолчать.

С Лёшей же мы не виделись вплоть до самого его отъезда. Провожать его собирались едва ли не всем двором, и я даже была уверена, что нам так и не удасться больше пообщаться один на один (возможно, так даже было бы лучше), но он пришёл рано-рано утром, позвонив в дверь и напугав меня настырностью.

— Прогуляемся? — улыбнувшись, предложил он, при этом отведя глаза в сторону.

На улице стояла промозглая осень с её пронизывающими ветрами. Мы шли по дворам и обсуждали… погоду, как если бы ничего другого не оставалось. Серьёзных тем никто не поднимал, и лишь на обратном пути он замолчал, а после выпалил:

— Альбин, нам стоит объясниться.

Я нервно моргнула, а потом неловко заметила:

— Тебе, наверное, следует начать с неё… — и кивнула в сторону нашего подъезда, где, кутаясь в своё пальто, топталась Рита.

Конечно же он, стоявший к нашему дому спиной, не мог заметить приход Анисимовой, но, судя по тому, как изменилось его лицо, Орлов прекрасно понял, о ком я говорила. Бросив быстрый взгляд за спину, он опять повернулся ко мне.

— Алька, — произнёс и замолк, явно не зная, что сказать. Я же глянула на Ритку — даже на расстоянии было видно, как она волнуется, — и в тот момент абсолютно точно поняла, что Лёшка не мой… и никогда не был им. Облегчения это не принесло, но и реветь было глупо.

— Всё в порядке, — улыбнулась, немного кривовато, но вполне натурально. — Со мной всё хорошо. А тебя вон Анисимова ждёт.

Он ещё долго смотрел на меня, будто бы пытаясь найти признаки… неискренности? Я же продолжала улыбаться, вплоть до того, что щёки начало сводить.

Сцена затягивалась, но, к счастью, была вовремя прервана — до того, как я успела дрогнуть.

— Лёшенька! — чуть ли не на весь двор завопила Марго, всё же заметившая нас. И, не оставляя ему никакой возможности для сомнений, я сама же крутанула Орлова на сто восемьдесят градусов, отступив назад.

***

Вот таким вот нелепым выдалось наше прощание. Провожать дальше я его не пошла, уехав на весь день в городскую библиотеку, где, уткнувшись в кучу книг, пыталась принять всё содеянное. Как ни странно, успокаивало лишь одно: у нас с ним было два года, чтобы… научиться заново смотреть друг другу в глаза, не испытывая всепоглощающей неловкости.

***

Несмотря ни на что, жизнь продолжалась, да такими темпами, что даже времени думать о чём-либо не было.

Спустя неделю приехал отец и торжественно объявил, что мы переезжаем. Мы с мамой сидели на диване, открыв рот и округлив глаза, нам разве что только не икалось от изумления, пока выслушивали невероятные новости.

— Петя... Залецкий мне место... у себя на факультете предложил! — сбиваясь от волнения, рассказывал Борис Игнатьевич.

Папиного аспиранта Петю Залецкого я помнила смутно. И почему отец так радовался предложенной должности, тоже не понимала. Еще тогда тешила себя надеждами: с профессорским статусом в анамнезе можно найти себе любое место. Поэтому необходимость уезжать в другой город я отрицала до последнего.

— Алька, — убеждал меня родитель, — я уже не молод, и мои заслуги остались давно в прошлом. Да и не значат все эти регалии сейчас уже почти ничего.

Я не верила. Не верила, когда мы в ускоренном режиме паковали вещи, продавали квартиру и перевозили столетнюю тётушку из деревни (мама не могла бросить её совсем одну)... Не верила, когда оформляла свой перевод из университета, сдавала горы учебников и досрочно закрывала семестр. Не верила, когда в последний вечер нашего пребывания в городе стояла перед квартирой Орловых и звонила в дверь, чтобы передать наши будущие координаты.

***

Новая жизнь встречала нас хмурым декабрьским небом и полной неизвестностью. На самом деле, никто не ожидал от нас такой спонтанности, в том числе мы сами. Я те дни словно в трансе ходила, только и успевая отмечать новые события своей жизни: новый город, дом, университет, люди.

В универе меня приняли на удивление вполне благосклонно. То ли люди здесь были другие, то ли это я уже пообтесалась в социуме, но общаться оказалось не так уж и трудно, а местами даже приятно.

Окончательно пришла в себя уже после нового года, когда моя группа сдавала сессию, а я, успевшая закрыть все экзамены ещё по прежнему месту учёбы, сидела дома в компании столетней бабули и поглощала многочисленные сериалы, транслируемые по телевизору. Оба родителя были устроены на работу в университет, поэтому на меня легла ответственная задача развлекать древнюю родственницу. Бабушка Тася вопреки слабому здоровью была удивительно бойкой старушенцией, умевшей построить не только себя, но и всех вокруг.

Уже не помню, что мы с ней обычно смотрели по телевизору, бабуля зачастую просто дремала в соседнем кресле, а я бездумно листала каналы, маясь от скуки и безделья, пока в один прекрасный день не наткнулась на сериал “Друзья”. Вообще-то я всегда с сомнением относилась к любому комедийному творчеству, зачастую не понимая половины телевизионного юмора, но тут вдруг втянулась, находя некие параллели между собой и Россом, влюблённым в своих динозавров.

И вот, во время просмотра очередного эпизода, выяснилось, что Рэйчел беременна. В самой ситуации не было ничего забавного, зато реакция Росса и Джо на известие о том, что презервативы дают гарантию от нежелательных последствий лишь в 97 процентах случаев, была незабываема. Поначалу я даже подумала, что это всего лишь сценарный ход, потому что одна из тех “истин”, о которых знал едва ли не каждый школьник: не хочешь детей — используй резинку. А потом мои мысли сами обратились к моему не самому богатому сексуальному опыту, случившемуся в памятную ночь с Орловым. Презерватив я помнила точно, а вот месячных в последующие месяцы — нет. 

На осознание случившегося мне понадобилось ещё несколько недель, проведённых в томительном ожидании, что организм вот-вот обязательно войдёт в норму. Телевизор я больше не смотрела. Да какой там телевизор, я в тот период нормально ни есть, ни пить, ни спать не могла. Даже про учёбу забыла, лихорадочно высчитывая в толстой тетради вероятность того самого.

К моменту выхода с каникул я смирилась с неизбежным и отправилась в… библиотеку. С интернетом в те времена было пока ещё напряжно, да и не было в нём столько информации, сколько требовалось моему испуганному разуму. За неделю отирания в городском храме знаний и беспрерывного изучения книг про беременность и всё то, что ей предшествует, я просветилась настолько, что вполне могла бы дать фору любому студенту-медику на экзамене по акушерству и гинекологии.

И уже только после того как убедилась, что да, стопроцентной гарантии не даёт ни один метод контрацепции (могла бы догадаться и сама, что в природе ничего не бывает в абсолюте), я поплелась в женскую консультацию. Вердикт был великолепен: я не просто была беременна — уже вовсю шёл второй триместр (впрочем, это-то как раз было очевидно, ибо момент Икс запомнился едва ли не поминутно) и ни о каком аборте не могло быть и речи. Да я и не собиралась, уже зная наперёд, что буду рожать наперекор всему.

К слову, первичный шок, который был сродни панике, после похода к гинекологу сменился холодной решимостью. Рожу. Воспитаю. А как может быть иначе? Сама же напросилась.

Тем же вечером, когда мы собрались всей семьёй за кухонным столом ужинать, где-то между поеданием оливье и подачей борща, торжественно объявила:

 — Я беременна.

Челюсти отвисли у обоих родителей: мама схватилась за сердце, папа же просто впал в молчаливое оцепенение, одна лишь бабушка Тася весело хохотнула и, похлопав меня по плечу, довольно заметила:

— Давно пора.

— Какой пора?! — нервно икнула мама. — Ей же только восемнадцать.

— Подумаешь, — не сдавалась вековая тётушка. — Раньше и в четырнадцать рожали.

— Не надо в четырнадцать, — побелела Инесса Робертовна, как если бы я действительно могла отмотать время назад, решив сделать её бабушкой будучи девятиклассницей.

— Вечно ты, Инка, всё усложняешь, — продолжала бабуля. — Это же круг жизни. Мне вот давно помирать пора, должен же кто-то на замену прийти.

Мама таки схватилась за голову, бросив на отца умоляющий взгляд.

Я уже была готова к вопросам типа: “кто, как и почему”, но папа меня удивил, ровным тоном спросив:

— Ты уверена?

Вместо ответа я без лишних сомнений кивнула головой, ставя всех перед фактом.

На этом вопрос был закрыт. Нет, прочих допросов избежать мне так и не удалось, больше всех, как и положено, старалась мама, но я упорно стояла на своём, твёрдо заверив всех, что мой “роман” дело прошлого, и с его последствиями разбираться только мне.

А вообще, было нелегко начать воспринимать ребёнка внутри себя как новую маленькую жизнь, а не как некое явление, протекающее в моём организме. Даже когда Женя начала совершать первые едва ощутимые движения в моём животе, я будто смотрела на себя со стороны, с научным интересом относясь ко всему происходящему. Мне нравилось понимать, что всё движется в соответствии с графиком, обнаруживая закономерности, прописанные в книгах.

Однажды я отважилась позвонить домой Орловым. Мы уехали из города прежде, чем я успела прочесть первое письмо от Лёшки. Хотя кто знает, было ли оно на самом деле, впрочем он обещал. И мне хотелось верить.

Трубку взяла Катя.

Обрадовавшись знакомому голосу, с непривычной для себя болтливостью накинулась на неё с расспросами. Лёшина сестра отвечала по-особому сухо и холодно. Даже абсолютно не эмпатичную меня задело.

— Кать, —  разом свернула я всю свою болтовню, перейдя к главному, —  а у тебя есть адрес Лёшиной части?

— Зачем? — будто бы с издёвкой поинтересовалась бывшая приятельница.

Я немного зависла, ища нужный ответ. Ну не вываливать же на неё истинные причины: что-то мне подсказывало, что и без того колючая со мной Катя оценила бы мои известия.

— Ну как… написать ему хочу.

— Написать, — фыркнула Орлова-младшая. — Тебе разве не достаточно того, что случилось?

Внутри меня всё трусливо сжалось.

— С Лёшей что-то случилось?!

— Ещё спрашиваешь, — продолжала она морозиться. — Его ведь из-за тебя из университета выгнали. Нам Рита сказала! Он же ради тебя подрался. И в армию тоже поэтому ушёл!

— М-м-м-м, — не зная, что сказать, протянула, догадываясь, что, должно быть, Лёхиного адреса мне не видать.

— Ты ему жизнь сломала! — эмоционально заявила Катя и бросила трубку.

Я какое-то время сидела на месте, сжимая в руках телефон.

И ведь не то чтобы она была неправа…

Трубку всё же вернула на место, после чего накрыла ладонью свой уже наметившийся живот, впервые задумавшись о том, а нужны ли Орлову вообще мои новости. Со всех сторон выходило, что не очень, ему и без меня… нас… хватало сейчас трудностей и проблем. Винить  Алексея в этом я не могла. Да и себя, если честно, тоже. Просто… так получилось. Заключение было так себе, но это было единственное объяснение, которое не нарушило моего равновесия.

***

Жизнь как-то очень быстро вошла в ритм. На самом деле новость о моём положении не сильно изменила наш быт, по крайней мере до поры до времени. Я продолжала учиться, отдавая этому делу все свои силы и время, лишь иногда сдавая необходимые анализы и появляясь в женской консультации на плановый осмотр.

Новость о том, что у меня будет девочка, я восприняла с удивлением. И вовсе не потому, что я хотела мальчика. Но до того момента я ждала ребёнка как нечто абстрактное. И тут бац — и девочка. Напугалась порядком, ибо что я знала о воспитании девочек? Про потребности мальчиков я хоть догадывалась, имея изрядный опыт в организации Орлова. А тут, блин, девочка.

На оптимистичное замечание врача: “Воспитаешь по своему подобию”, отнеслась крайне скептично. Ну не было у меня гарантии, что этот мир переживёт вторую меня (в отличие от всех всех остальных, я как никто знала, на что способна моя неугомонная личность).

Успокоила меня мама, тонко уловившая тревогу, что зародилась у меня на душе.

— Алечка, мы же рядом, — ласково погладив по голове, обещала она. — Мы с папой всегда поможем.

— А что мне-то со всем этим делать? — позволила я себе минутную слабость.

— Тебе? — переспросила Инесса Робартовна. — Тебе учиться, диплом получать.

Ну да, в нашей интеллигентной семье никто не мог и помыслить, чтобы дочь осталось неучем. Пусть лучше рожает неизвестно от кого, а вот высшее образование — это да, без него никуда.

Но как ни странно, это помогло. Что такое “учиться”, я знала, умела, любила, практиковала. От такого любимого слова веяло спокойствием, надёжностью и стабильностью. И меня отпустило.

В университете к моей беременности отнеслись с подобающим интересом. И да, этим опять-таки было никого не удивить, но я была дочерью одного из преподавателей, чем не повод для обсуждений? Все, как-то очень быстро сопоставив одно с другим, решили, что мой перевод посреди года был связан именно с “залётом”. Разубеждать никого не собиралась, впрочем, меня и не спрашивали, предпочитая просто шептаться за спиной. Закалённая прошлым местом учёбы, относилась ко всем этим разговорам равнодушно, да и с особой неприязнью я здесь не сталкивалась, скорее так… человеческая страсть совать свой нос куда не надо.

***

Жене приспичило родиться в самый разгар летней сессии. Был июнь, тот самый, что с жарой и тополиным пухом. Я как раз только-только сдала экзамен по дискретной математике и мокрая из-за палящего солнца заявилась домой, торжественно объявив с порога: “Пора!”.

Испуганная мама вылетела из кухни, растерянно держа в руках тарелку и полотенце:

— Точно?

— Более чем.

И пока мама приходила в себя, я не спеша прошествовала в свою комнату, покидала нужные вещи в сумку, приняла душ и отправилась в роддом. Наверное, это всё-таки был шок, потому что порывалась сделать это пешком, благо мама вовремя перехватила меня на середине лестницы.

Доставив меня до пункта назначения на такси и передав в руки дежурной бригады, Инесса Робертовна перекрестила меня и, чмокнув в лоб, отпустила с Богом. Я, верящая в науку и не верящая в удачу, незаметно от родительницы поморщилась.

Дочь родилась почти уже ночью, порядком измотав меня. Поэтому когда всё было окончено и мне на грудь положили на удивление весомого ребятёнка, я толком не чувствовала ничего кроме облегчения и слабо выраженного любопытства.

Я любила её — давно, сильно, щемяще и бескрайне… Но боялась признаться в этом даже самой себе, поскольку материнские чувства на тот момент слабо вписывались в мою систему мира.

Это придёт чуть позже. А пока мы с Женей лежали посреди родового зала, измученные и уставшие, до конца не зная, что же нам делать друг с другом.

***

Его пальцы дрогнули на моём запястье, сжав его чуть сильнее. 

— Я никогда не винил тебя в той истории с универом, — торопливо проговорил Лёша, пока я всё так же продолжала безучастно разглядывать потолок, что так подло не желал дать мне повод  отвлечься. — Катя и не говорила ничего. Если бы… — он чуть не вернулся к напряжённому разговору на кухне, но вовремя осёкся и попытался отшутиться. — Всегда знал, что её в детстве нужно было пороть.

— Да ладно, — поморщилась я. — Она ни в чём не виновата, всего лишь озвучила то, что для неё казалось очевидным.

“Или то, что ей сказали думать…” — решила, но не озвучила. К чему было ворошить былые обиды. Но Орлов упорно пытался найти смысл в случившемся, ему нужно было злиться на кого-то — на меня, на сестру, родителей…

— Маргарита, — неожиданно жёстко выдал мужчина, лежащий на соседней подушке. — Она-то каким образом в это всё влезла?!

Я закатила глаза, удивляясь тому, какими всё-таки мужики наивными бывают.

— Наверное, не смогла смириться с двухлетним расставанием.

Теперь была очередь Алексея Игоревича удивляться.

— Мы тогда не встречались.

Еле сдержалась, чтобы не засмеяться.

— Это как?

— Элементарно. То утро… когда она встретила нас с тобой у подъезда. Она приходила попрощаться. Долго ревела что-то о том, что любит меня, но два года… это слишком много. Она бы не дождалась, и мы оба это понимали.

Я наконец-то оторвалась от потолка и круглыми глазами уставилась на него:

— Тогда как тебя вообще угораздило на ней жениться?!

— Это было сильно потом, — попытался увильнуть он.

— О да! — не удержалась я от ехидства, чувствуя, как вновь начинаю закипать.

Так, ладно, нервничать нам нельзя. Потолок, смотрим в потолок. А может, всё-таки его покрасить?! Потолок. Не Орлова.

Лёша немного помолчал, продолжая наблюдать за мной. А потом как-то невпопад поинтересовался:

— Почему Женя?

Неуверенно повела плечом.

— Потому что красиво. Оно такое… сильное и самостоятельное, — я была не сильна во всех этих метафорах и объяснениях, но не говорить же ему, что почти весь первый месяц своей жизни наша дочь была без имени, потому что я всё никак не могла определиться, чего хочу.

Мама тогда предлагала множество вариантов, то отталкиваясь от нашей длинной родословной, изученной ею практически до десятого колена, то призывая меня ориентироваться на святки. Я же просто смотрела на маленького детёныша, что вошкался у меня под боком, и всё пыталась разгадать её. Как код. Отчего-то мне казалось, что он обязательно должен был у неё быть и что лишь сама дочь знала, кто она. На тот момент у меня в голове царствовала странная смесь из мыслей, знаний и, видимо, гормонов.

В конце концов я стала склоняться к имени Софья, в честь Ковалевской. Но сам факт наличия у меня дочери настолько был далёк… от всякой логики и нарушал все возможные вероятности, что я просто решила отключить свой мозг и отдаться воле случая. Имя Женя пришло как-то само по себе.

— Вознесенская Евгения Борисовна, — повторила я, — красиво же…

Орлов подавился, подпрыгнув на кровати, резко приняв вертикальное положение.

— Борисовна?! Ты дала им своё отчество?!

Он не то чтобы жаловался… ан нет, жаловался и возмущался.

— А чьё я им ещё, по-твоему, могла дать отчество?

Меня одарили красноречивым взглядом, высказывая всё, что обо мне думает обладатель карих глаз, после чего сам Лёша упал обратно на постель, в нервном жесте запуская руки в свои волосы:

— Я когда-нибудь перестану чему-нибудь удивляться?

Отвечать не стала, считая это уже не моей проблемой.

Лёша приходил в себя медленно, пытаясь найти внутри себя некий баланс между возмущением, гневом и… чувством вины.

— Ладно проехали. Ты не сказала мне про Женю, так как решила, что на тот момент это сломает мне жизнь. Хотя… Я не согласен! С Ритой я был или без неё… в армии или дома… я бы хотел знать, что у меня родилась дочь.

В его последних словах было столько эмоций, до конца неясных мне, что злиться на него было бессмысленно, и я примиряюще заметила:

— Давай не будем спорить. Вышло так, как вышло. Зато перед тобой были открыты другие двери, которыми, как я вижу, ты сумел воспользоваться.

— Мда-уж, — скрипнул он зубами, явно несогласный со мной. — Будем считать, что твою мотивацию я понял. Но тогда как объяснить то, что случилось позже?

***

Сильно ли изменилась моя жизнь с появлением в ней Жени? Скорее нет, чем да.

Свои родительские обязанности я выполняла как положено: по часам — кормила, качала, гуляла, купала, укладывала спать… в общем, обеспечивала комфортный быт одному конкретному младенцу. А вот с эмоциональной привязанностью было чуть сложнее, и не потому что я не хотела, просто слабо представляла, что от меня требуется, а главное — зачем.

Однажды меня поймали на том, как я посреди ночи рассказывала двухмесячной Жене про дифуры*. Дочь смотрела на меня своими большими глазищами и будто бы даже удивлялась чему-то своему. Ну или мне просто так казалось.

Мама схватилась за голову, простонав, что двух математиков в одной семье ей хватит с лихвой, после чего выгребла из моей комнаты все учебники и конспекты, заменив их на детские сказки и песенки. Вот тут я, конечно, немного пострадала, предлагая заменить "Курочку Рябу" хотя бы на "Приключения Шерлока Холмса", потому что по сути какая разница, что читать, Женя же всё равно… не понимала. Лекцию про эмоциональный интеллект я слушала всю следующую неделю. Даже не знаю, откуда у Инессы Робертовны нашлось столько знаний на сей счёт, в середине нулевых только-только начинали про это говорить.

С выходом на учёбу всё значительно усложнилось, ибо я никогда не умела делать что-либо наполовину. Мне и в формулы свои с головой хотелось окунуться, и обязанности перед ребёнком выполнять тоже. В конце концов, это же был мой выбор, и никого обременять им мне не хотелось. Но родители до последнего стояли на своём: образование превыше всего, да и “залюбливать” внучку им так было значительно проще.

Мама с вековой бабулей действительно здорово нам помогали, полностью беря на себя заботу о Евгении Борисовне в те часы, что я пропадала в университете или же корпела над своими тетрадями. Я никогда не чувствовала, что дочка как-то меня ограничивает, потому что это было совсем не так. Мне даже было с ней интересно и удивительно: наблюдать, знать, понимать, как с каждым днём она меняется, растёт, совершает какие-то свои открытия, учится чему-то новому — агукать, держать головку, улыбаться, переворачиваться, хвататься за предметы, садиться, ползать, ходить… говорить.  Каждое новое “впервые” было сродни некоему чуду. Даже многочисленные бессонные ночи переживались вполне нормально.

В моей голове работал бесперебойный хронограф, только и успевающий отмечать наши новые достижения: рост, вес, размер ноги, количество зубов, словарный запас… да всё что угодно. Лет до четырёх я каждое утро невольно замечала, сколько дней прошло от Жениного дня рождения.

Нет, всё не было таким уж гладким и безоблачным, никогда не забуду свою панику по поводу первой Женькиной многочасовой истерики. Когда не помогало вообще ничего и никто, ни доводы, ни знания. Лишь поднятая из глубин памяти фраза из сериала “Друзья” о том, что “дети иногда плачут просто так”, ещё как-то вселяла в меня надежду на то, что ничего ужасного не произошло. И ведь не за себя я переживала, а за дочь, которая искренне страдала. В голове проскользнула бестолковая мысль: “А может быть, ей со мной плохо?”

Но после каждого "плохо", приходило что-то новое, что с головой покрывало все страхи и волнения: несмелая улыбка, звонкий заливистый смех, тёплые объятия, мокрый поцелуй в нос и корявое “мама”.

В общем, мы постигали с Женей этот мир методом проб и ошибок. Я взрослела вместе с ней. В девятнадцать я была ещё ребёнком, но благодаря дочери мне пришлось вылезать из своего панциря, начиная взаимодействовать и общаться с огромным количеством людей (участковый педиатр, мамочки в песочнице, воспитатели в детском саду, орава орущих детей и дальше по списку), открывать в себе новые горизонты, совершать поступки, на которые я бы раньше никогда не отважилась, а главное — быть гибкой и находчивой.

Я закончила университет, когда ей было три года. На тот момент я знала чётко две вещи: 1) ради Жени я готова порвать всё и всех; 2) наше будущее — только в моих руках.     

Родители никуда не делись, и даже сильно возрастная бабушка Тася всё ещё держалась, хотя и заметно сдавала, но к своим двадцати двум я вдруг ощутила острую потребность в… самостоятельности.

Мы с Женькой тогда шли из садика, о чём-то даже спорили (в плане говорливости на тот момент она могла бы дать фору многим), и на очередной мой веский довод ребёнок заметил:

— А бабушка сказала, что можно! — и прозвучало это настолько железобетонно, что до меня наконец-то дошло, что моё мнение для ребёнка в рейтинге стоит даже не на втором месте. Всё правильно, у нас была Инесса Робертовна, которую мы вместе слушались, которая была хозяйкой нашего дома, а мы с Евгенией всё ещё обитали в детской. И с этим нужно было что-то решать.

Самым непростым оказалось решить вопрос денег. Не начинать же взрослую жизнь походом к родителям с просьбой "занять на первое время”.

К тому моменту я уже поступила в аспирантуру, но аспирантскую стипендию вряд ли можно было счесть достаточным источником средств для девушки с подрастающим ребёнком. Пришлось идти на сделку со своей совестью. И я пошла… да-да, писать курсовые, решать лабораторные, ну и немного репетиторствовать (при мысли об общении со школьниками меня до сих пор берёт дрожь).

Как оказалось, если задаться целью и хорошенько поднапрячься, то можно добиться многого. Через полгода мы с Женей переехали на первую съёмную квартиру. Маленькую, не больше почтовой марки, старенькую, пахнущую кошками и валокордином, но зато нашу, хоть и временно. Сложнее было объяснить родителям — зачем. Выручила бабушка, велевшая не мешать ребёнку (то есть мне) жить своей жизнью.

Осознавала ли я полностью, насколько все усложнится? Нет. Я же всегда считала себя независимой от всего, но кто же знал, что домашний быт такой… регулярный и требовательный. За первый месяц отдельной жизни Женька на моих харчах похудела на килограмм, да и я сама заметно осунулась, за что получила такой нагоняй от матушки, что с очередной стипендии пошла скупать книги по кулинарии.

Но ведь всё решаемо, если захотеть?

Через два года я закончила аспирантуру и вместе с тем сменила пятьсот своих мелких и бестолковых подработок на преподавание в университете, попутно занимаясь математическим моделированием для частных компаний. В тот же год мне одобрили мою первую ипотеку, Женьке было пять, и обитать в одной комнате с ней становилось невыносимо — ребёнок требовал своего пространства и расписных стен с единорогами, что в условиях съёма было достаточно непросто осуществить.

Несмотря на внешнюю сумбурность, наша жизнь вполне соответствовала моим планам и подходила под представления о том, как надо. Ровно до того момента, пока жизнь не занесла меня в родной город.

*Дифференциальные уравнения 

***

Случилось это, как всегда, неожиданно. Я не особо верю в судьбу, считая, что жизнь человека — это результат принятых им решений. Однако повороты, которые случались в моей биографии, категорически отказывались вписываться под нормальное распределение. Иначе как объяснить тот факт, что маловероятные события происходили со мной чаще, чем те, которым было просто суждено сбыться?

Так уж вышло, что меня пригласили на международную конференцию в Тронхейм.

В тот период я активно писала статьи и старалась печататься как можно в большем количестве изданий, нарабатывая материал для диссертации. Не то чтобы я прям сильно на что-то надеялась, но мне нравилось делиться с людьми своими мыслями, иметь возможность развернуть полемику с новыми для меня личностями. Периодически на электронную почту приходили отзывы, комментарии и редкие приглашения на различные мероприятия. Первой моей крупной победой было официальное приглашение из Норвежского университета естественных и технических наук.

Десяток раз пробежавшись глазами по экрану компьютера и с трудом переварив полученную информацию, я возликовала, задрав руки над головой и завизжав во всё горло, чем порядком напугала Женечку, которая не привыкла к такому бурному проявлению эмоций со стороны матери.

— Маме совсем того… плохо, — жаловалась она через пятнадцать минут бабушке, устав от моих радостных плясок по квартире. А если учесть, что наш дом не отличался особыми размерами, то и пляски преимущественно выглядели как хоровод вокруг компьютера.

Перепуганные родители были у нас уже через полчаса. Инесса Робертовна упорно пыталась накапать мне пустырника, а папа скромно смахивал скупую мужскую слезу. Наверное, один лишь он мог понять в полной мере, что для меня значило это приглашение.

Это была моя первая заграничная поездка, поэтому собирали меня всем колхозом, вернее семейством Вознесенских. Папа топил меня советами и личным опытом, мама судорожно меняла мой гардероб, Женька составляла список своих хотелок, и одна лишь бабушка Тася залихватски подмигнула мне, велев оторваться по полной. На что я, конечно же, залилась краской.

И вот, с огромным чемоданом в руках, расцеловав Женю, маму, папу и бабулю, я отправилась в путь.

Лететь предстояло из Шереметьево, где, бродя по международному терминалу среди огромного скопления людей, я умудрилась наткнуться на Сашку Дмитриенко, давнего знакомого и бывшего одноклассника, который когда-то жил с нами в одном дворе.

— Вознесенская! — громогласно прокатилось едва ли не по всему залу ожидания. В какой-то момент даже уверовала в то, что меня зовут откуда-то свыше. Но нет, это был всего лишь товарищ Дмитриенко (верный друг и соратник Орлова по всяким школьным безобразиям), сгрёбший меня в свои стальные объятия.

И как только признать сумел? С нашей последней встречи прошло больше пяти лет.

Я жалобно пискнула, лишившись воздуха в лёгких, но неожиданно испытала странный прилив радости. Саня был частью какой-то прошлой жизни, той, где у меня был… Лёшка.

— Вознесенская, — всё с тем же восторгом повторил он, — какая же ты стала!

— Какая?

— Такая… охренительная!

Если честно, комплимент показался мне сомнительным. Хотя если разобраться, то Дмитриенко меня знал угловатым подростком, который даже в девятнадцать лет не отличался особенной женственностью. Но последние годы многое изменили во мне — роды заметно округлили тело в стратегически важных местах, а всё остальное уже доделала мама, переживающая, как же единственную дочь примут в Европе.

В ответ улыбнулась, неожиданно поняв, что мне нравится его восхищённый взгляд. И дело тут было даже не в самом Сашке, а в том… что на меня до этого в принципе так никто не смотрел.

— Слушай, — неожиданно спохватился бывший одноклассник, — у нас же через неделю встреча выпускников, ты приедешь?

— Зачем? Я же с вами не заканчивала школу. Помнишь, меня после восьмого в гимназию перевели.

— Фу, какая ерунда, — поморщился он, посчитав мои слова страшнейшей глупостью. — Всего лишь три года в какой-то там замшелой гимназии. Но зато целых восемь лет с нами! Да и каких!

Растерялась, не понимая его бурного восторга. С Сашкой у меня никогда не было никаких проблем, но и особого желания общаться со мной за ним раньше не наблюдалось.

— Да ладно тебе, Альбинка, это же прикольно! Встретиться, посмотреть друг на друга, косточки всем перемыть. Кто, где, с кем и в каких позах, — заржал Дмитриенко, довольный своей же шуткой. — Короче, всё как всегда. Наши почти в полном составе обещали быть: Валька, Карыч, Анька… Орлов! Точно, Лёха же будет! Вы же с ним вечно как Шерочка с Машерочкой были…

Я вздрогнула, почувствовав, как внутри меня всё похолодело. Первой мыслью было, что Саня всё знает. И про меня, и про Лёшку, и про Женю. Но тот продолжал всё так же радушно улыбаться мне без… всяких подтекстов, и я невпопад ляпнула:

— Его же в армию забирали.

— Ну да, только когда это было… Сейчас же не как в царской России на двадцать пять лет.

“А было бы неплохо”, — обречённо подумала я.

По громкой связи объявили посадку на какой-то рейс, и Дмитриенко в миг весь подобрался.

— Ладно, Вознесенская, мне пора. Но ты мне обещай, что приедешь.

— Я подумаю.

— Обещай! — сдвинув брови, потребовал он. — А то скажу всем, что у тебя трое внебрачных детей и купленный в интернете диплом.

— Тебе не поверят, — легко рассмеялась, понимая, насколько бредово это звучит. Где я и где трое детей? Скорей уж диплом себе в интернете куплю, какого-нибудь там академика гималайских наук.

— Это смотря как врать. Короче, Альбина, возражения не принимаются. Через неделю жду тебя на встрече! Вся информация на сайте школы.

И прежде, чем я успела выпалить сто и одну причину почему нет, Сашка подорвался и кинулся в сторону длинной очереди к гейту.

***

Весь полёт до Амстердама, где меня ждала пересадка, я думала об одном. И этого одного звали Алексей Игоревич Орлов.

Не то чтобы я совсем уж не вспоминала о нём все эти годы… Нет, не так. Я не забывала, ничего. Но времени на страдания и вечную рефлексию у меня просто не было. У меня была Женя, учёба, затем работа, насущная потребность в деньгах, которую нужно было решать, ну и, конечно же, научная деятельность в качестве дела всей жизни и любимой отдушины.

Он тоже был, где-то там, на периферии сознания — воспоминаниями детства, проблемами юности, тайной рождения Жени и кучей всего несказанного. Но это всё не было болью, скорее, так, грузом прошлых ошибок… или же, наоборот, чем-то светлым и неожиданно дорогим.

В общем, я вспоминала, думала, рассуждала. Мой ежедневник был исписан сорока двумя причинами, почему мне не следует ехать на встречу выпускников. И лишь одной причиной за: Лёша должен был знать про дочь, прежде всего ради самой Жени.

***

Конференция прошла насыщенно. И дело даже не в информативности и силе научного знания, хотя уровень в разы был выше всех тех мероприятий, участвовать в которых мне доводилось до этого. Главным открытием этих пяти дней было то, что я почувствовала себя взрослой. По-настоящему взрослой. Я больше не была ни студенткой, ни аспиранткой, ни… дочерью профессора Вознесенского.

Я была отдельной самостоятельной личностью, которая с уверенностью смотрела перед собой и не чувствовала себя… другой. Здесь все жили наукой, идеей знаний, открытий, и это вдохновляло, делая меня равной всем этой людям с мировыми именами, потому что у меня больше не было причин чувствовать себя неправильной из-за своей увлечённости математикой. Та конференция изменила моё сознание раз и навсегда, научив знать себе цену.

Наверное, во многом благодаря этому по прилёте в Москву я отважилась пойти в кассу и купить билеты в город, на улицах которого выросла.

***

Город детства встречал кучей ненужных воспоминаний и хмурым небом. Дело шло к вечеру, когда я вышла из здания аэропорта, оставив чемодан в камере хранения. Надолго задерживаться здесь я не планировала.

С сомнением глянув на часы, я подумала, что затея была откровенно так себе. Во-первых, вряд ли кто-то меня сильно ждал на встрече выпускников, а тем более в такое время, с опозданием едва ли не в пять часов. А во-вторых… А во-вторых, что я ему скажу?

Привет, Лёша. Я — Альбина, если ты вдруг забыл. Помнишь, мы в детстве с тобой дружили, жили по соседству… Да-да, это именно я, у нас с тобой ещё секс по глупости случился.  Так вот. Знаешь, у меня от тебя дочь имеется. 

Короче, весело.

Встреча выпускников, приуроченная к юбилею моей первой школы, проводилась в местном Доме культуры, где, несмотря на поздний вечер, всё ещё было достаточно многолюдно. Лавируя средь смутно знакомых людей, я вышла к “буфетной” зоне, где вокруг столиков на диванчиках из дермантина сидели шумные компании. Мой бывший класс оказался самым многочисленным и громогласным, но заметила я их отнюдь не из-за этого. Ибо первое, что бросилось мне в глаза, был затылок Орлова, который спустя столько времени я всё ещё определяла безошибочно.

 ***

Разумеется, я споткнулась, чуть не растянувшись посреди зала. Жалко, что чуть, а то бы эффектно вышло. А кто у нас там? Лягушонка в коробчонке? Ан нет, всего лишь Вознесенская на своих каблуках буянит. 

Первым, как и положено, меня заметил Дмитриенко, в конце концов это он последним за прошедшие годы видел меня. А судя по всему, ещё и ждал — Сашка, расплывшись в широкой улыбке в тридцать два зуба, на кавказский манер объявил:

— Вах, какие люди посетили нашу скромную обитель!

Все тут же обернулись в сторону неожиданного гостя. Их было человек тринадцать. Мои бывшие одноклассники, неожиданно обрадовавшиеся моему появлению. Кто-то даже захлопал в ладоши, поставив меня в тупик своей реакцией. Приём на самом деле оказался непредсказуемо тёплым, и это было чертовски приятно, но волновал меня всё же только один конкретный человек, поэтому я смотрела на всех… кроме Лёхи, опасаясь увидеть на его лице что-нибудь не то. Вдруг не узнает? Или наоборот, узнает, но не сочтёт моё появление чем-то важным? А мне ему ещё про Женю говорить.

В общем, всё было сложно. В моей голове. Потому что внешне всё выглядело достаточно радужно: меня обступила толпа бывших одноклассников, кто-то обнимал, кто-то хлопал по плечу, другие отвешивали комплименты.

— Альбинка, какая же ты молодец, что приехала! — воскликнула Анька, наша староста.

— Это я — молодец, — тут же вклинился Дмитриенко. — Если б не я… то фиг вам было бы, а не Вознесенская. А я тут почти уже дошёл до своего обещания, — это уже было сказано мне, — про купленный диплом никто не поверил, а вот по поводу троих детей задумались…

— Хорош заливать, — дал дружеский подзатыльник Сашке кто-то из парней, — давно известно, что всё сказанное тобой нужно делить как минимум на три.

— Ну так давай поделим, — не сдавался Дмитриенко, — всё равно один ребёнок, да останется.

— Алечка, — пискнул кто-то из девчонок, — а у тебя дети-то есть?

Я нервно затрясла головой, отрицая всё на свете — детей, диплом, саму себя.

— Говорил же, что Сашко верить нельзя, — раздалось из толпы, вызвав новый приступ хохота.

Пока все продолжали дурачиться, я бросила осторожный взгляд в сторону Лёши: он один не смеялся и даже не улыбался, предпочитая пристально смотреть на меня. Выходило тяжело и давяще. Я даже плечом повела, словно пытаясь скинуть неведомый груз.

— Привет, — шепнула ему одними губами, взяв силы на сие геройство неведомо откуда.

Не ответил, по крайне мере губы оставались плотно сжатыми, а вот веки его на какое-то мгновение тяжело опустились, после чего резко распахнулись. Вот и пойми, что это вообще было.

Меня усадили за стол, буквально за считанные секунды организовав  тарелку с какими-то закусками и высокий стакан с кроваво-красным вином. Моё “нет” никто и слушать не стал, как я поняла позже, вся честная компания уже давно была порядком навеселе.

Вино оказалось вполне приятным, разговоры весёлыми, атмосфера непринуждённой. Меня о чём-то расспрашивали и почти тут же на каждый мой ответ выдавали кучу ненужной информации о том, “кто, где и с кем”. И мне было почти хорошо, если бы не Орлов со своим дурацким взглядом, которым он продолжал меня сверлить, прерываясь лишь на то, чтобы опрокинуть в себя очередную рюмку с янтарной жидкостью.

— А что с Лёшкой? — улучив момент, шепнула на ухо Аньке.

— Очередная часть Марлезонского балета, — пожала плечами староста. — Опять какие-то проблемы с Марго.

Да, с Анисимовой тут все успели перезнакомиться ещё за годы школьной учёбы, поэтому удивило меня совсем не это.

Они всё ещё были вместе, раз он до сих пор по ней так убивался. Смешно. Всё в этом мире менялось, кроме одного — Лёхи и его страданий по Рите.

Одним глотком прикончив остатки вина, я зачем-то согласилась выпить ещё, а потом и ещё... С Орлова, что ли, пример брала?

Пьяной я не стала, но вот хмельной вполне. Поэтому, когда запозднившуюся публику начали выпроваживать из ДК, я вполне стойко отбилась от многочисленных приглашений продолжить у кого-нибудь на квартире, настаивая на том, что мне надо в аэропорт. Обратный билет я не покупала, но знать об этом окружающим было необязательно. Сашка порывался заказать мне такси, но его планам было не суждено сбыться.

— Я сам, — почти грубо отрезал Лёшка и поймал меня за руку, быстрым шагом уводя от всех остальных. Бывшие одноклассники только и успели, что удивиться да рукой помахать, крикнув парочку ободряющих пожеланий, пока злой Орлов тащил меня куда-то в сторону от центрального входа.

Вот уж кто абсолютно был пьян, правда на ногах стоял вполне сносно и даже в темноте не спотыкался, в отличие от меня, у которой каблуки ботильонов всё время увязали во влажной весенней земле. В скором времени мне это надоело и я резко засопротивлялась:

— Лёша, у меня обувь замшевая!

Странно, но это была первая полноценная фраза, сказанная мной ему за какой-то нереальный промежуток разлуки. Больше, чем Женькина жизнь. И это дезориентировало меня окончательно. Вместо того, чтобы сообщить ему о главном, я распиналась по поводу обуви.

Впрочем, судя по-всему, ему и дела-то не было до главного. Орлов замер, держа меня за рукав куртки. В темноте было сложно разглядеть выражение его лица, а вот сбившееся дыхание я слышала отчётливо.

— Что происходит? — попыталась расставить точки над "i", но мне не дали, неожиданно подхватив на руки и унося куда-то дальше в темноту. Страшно не было. Это же Лёшка. Всё ещё Лёшка. И всё ещё мой. Ну или во мне просто говорило красное полусухое. — Пусти-и-и…

— Альбуцид, ты можешь хоть немного помолчать?! —  то ли спросил, то ли потребовал он.

Осчастливленная этим “Альбуцид”, я решила всё же затаиться и посмотреть, чем закончится этот фарс. Закончился он на трассе, где волшебным взмахом руки Алексей Игоревич поймал машину, назвав неизвестный мне адрес. Ехали с каменными лицами, делая вид, будто бы незнакомы. Нервно теребила в руках сумочку, считая дорожные знаки, мелькавшие за стеклом.

Район был спальным, с огромными дворами, потрёпанными жизнью, и редкими фонарями, что неприятно скрипели на ветру. Выйдя из машины, Лёшка размашистым шагом отправился куда-то вглубь от дороги, а я, как тот Пятачок, засеменила за своим Винни-Пухом. Меня уже начинал брать азарт по поводу того, чем закончится сегодняшний вечер. По-хорошему, нужно было вспомнить о гордости, развернуться и отправиться на поиски такси до аэропорта. Но, как ни странно, обиженной я себя не чувствовала. Может быть, потому что его поведение не вписывалось ни в одну логическую закономерность, что за это время успел вывести мой мозг.

Впрочем, стоило мне остановиться, как Лёшка тут же оказался возле меня и потребовал:

— Идём.

— Куда? — фыркнула я, скрестив руки на груди, что в куртке было не совсем удобно.

— Ты не можешь просто раз в жизни меня послушать? — неожиданно раздосадованно возмутился Орлов.

— Тебя?! — среагировала я на его тон. — Да ты мне за весь вечер и слова не сказал! Сидишь, волком на меня смотришь.

— Я волком смотрю?! — переспросил он меня. — Это ты от меня весь вечер нос воротишь!

Разговор до ужасного напоминал детскую перепалку в песочнице, где главным правилом было следить за тем, чтобы высказанная претензия была посильнее предыдущей.

— А у нас в квартире газ! — объявила торжественно, чем поставила Орлова в тупик.

— Чего? — пьяно нахмурился он, благо что свет от ближайших домов давал возможность видеть друг друга.

— Кто на лавочке сидел, — начала я издалека. С некоторых пор я неплохо поднаторела в знании детской литературы. — Кто на улицу глядел, Толя пел...

 — Кто такой Толя? — мрачно рыкнул Лёха, и впервые я напряглась, запереживав, не наблюдала ли у Женечки приступов имбецильности, и делая себе мысленно пометку уточнить передачу интеллектуальных способностей по наследству.

— Никто. Это стихотворение такое. Сергея Михалкова. А у нас в квартире газ. А у вас? Просто мы с тобой тут начали обидами меряться… — лекторским тоном начала я, но он перебил.

— То есть Толи нет?

Наш разговор начинал терять нить повествования, что изрядно стало меня напрягать. Вот что ему сейчас мешало спросить, откуда я знаю Михалкова? Я бы между делом заметила, что дочке читала… и вот тогда можно было бы перейти к теме родительства.

Но нет, мои познания в мире поэзии его интересовали мало. 

— Есть, — не подумав буркнула я, но, заметив, как пьяного Орлова перекосило, поспешила уточнить. — Если учесть, что раньше это имя было достаточно популярно, то, наверное, с полмиллиона наберётся.

— В мире?

— Ну да, а где ещё?

— У тебя. У тебя есть Толя?

Я окончательно перестала понимать происходящее, испуганно уставившись на Орлова. А вдруг всё-таки имбецильность?

И, словно в подтверждение моих опасений, он затряс головой, скомандовав сам себе: “Тпру-у-у”. После чего сделал глубокий вдох и с абсолютно нормальным лицом посмотрел на меня.

— Где ты была столько лет?

Растерялась, вдруг залившись краской жгучего стыда, обнаружив лишь одно-единственное оправдание:

— Я звонила.

Он нервно усмехнулся, после чего сделал неожиданный шаг вперёд и сгрёб меня в свои объятия,  проорав мне в самое ухо:

— Алька!

И столько неподдельной радости и восторга было в этом крике, что я вмиг обмякла в его руках, повиснув на крепкой мужской шее.

Так мы и стояли посреди пустынного двора, вцепившись друг в друга мёртвой хваткой. Уткнувшись носом в вырез его куртки, с удивлением обнаружила, что Лёшка пах всё так же, чем-то родным и уютным, разве что ещё немного алкоголем.

Время шло, а я толком и не дышала, боясь спугнуть момент, он гладил меня по спине и волосам, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Куда ты меня привёз? — в какой-то момент шепнула я ему.

— К себе домой.

— Зачем?

Вместо ответа он опустил меня на землю, отступив назад и пожав плечами:

— Это единственное, что пришло на ум.

Между нами повисла неловкая пауза,  он рассматривал что-то под своими ногами, а я пыталась заставить себя сказать те самые слова.

— Пойдем, хоть чаем тебя напою, — вновь взял инициативу он в свои руки. Мне бы просто взять и уйти, но я согласилась

***

Квартира была чуть больше той, что мы когда-то снимали с Женей, съехав от родителей. Здесь даже атмосфера была похожая, наводящая на мысли о Советском союзе, бабушках, кошках и супе с домашней лапшой. То есть всего этого здесь не было, а образы в голове таки всплывали. 

Сняв ботильоны в тесной прихожей, я обнаружила, что мои брюки забрызганы грязью едва ли не до самого верха.

— Лёш, я воспользуюсь твоей ванной?

— Звучит заманчиво, — пошутил он, намекая непонятно на что.

— А нечего было по лужам таскать, — отмахнулась я и скрылась в ближайшей от нас двери.

Чистилась минут десять, параллельно проводя визуальную ревизию на предмет наличия в маленьком помещении женских вещей. Коих, к моему глубокому удовлетворению, не нашлось, хотя это ещё ничего не означало. Когда вышла, то обнаружила Орлова сидящим на диване в единственной комнате. Спящим. Я лишь покачала головой. Немного побродила по квартире, здесь царил лёгкий беспорядок, но в целом никакого криминала — посуда не подпирала потолок, а пыль не скапливалась годами на поверхности. Здесь не было особых излишеств, но и в том, что на жизнь ему хватало, я не сомневалась. Интересно, чем он занимается? Надо было раньше спросить.

Сев рядом на продавленный диван, глянула на часы, показывавшие около двух часов ночи. Первый Московский рейс был в семь утра, прямого авиасообщения с нашим городом здесь не было. Можно было и на поезде, но в любом случае в камере хранения аэропорта меня ждал чемодан. Да и родители собирались встречать в аэропорту, и объяснять им, как я попала на поезд, следующий совершенно в ином направлении, не собиралась.

Лёша изменился. Немного, но ощутимо. Наверное, в такие моменты говорят, что возмужал, волосы были коротко острижены, но не так, как перед армией, на щеках темнела дневная щетина, а сами черты лица стали заметно жёстче. Да и в плечах он раздался заметно.

— Что же с тобой творится? — в никуда спросила я, совершенно не рассчитывая получить ответ, а Орлов возьми и распахни глаза в этот момент.

— Я переживаю, — хрипловато отозвался он.

— Из-за чего? — уточнила, зачарованная его взглядом цвета жженого сахара.  

— Единственный человек, которому по-настоящему я был нужен, вычеркнул меня из своей жизни.

Отпрянула назад, не то чтобы специально, скорее чисто на автомате, не желая выслушивать его страдания по поводу Анисимовой.

— Вот только этого не надо, — жёстко отрезала я, попытавшись встать на ноги. Но Лёша меня опередил, ухватив за руку и потянув обратно. Засопротивлялась, он приложил чуть больше силы и я полетела прямо на него. В итоге вышло так, что я оказалась сверху, но Орлов всё ещё держал меня, не выпуская из своих объятий.

Энергично завошкалась, пытаясь вырваться.

— Не собираюсь я это всё выслушивать! — выпалила с чувством.

— Ну и не слушай, — рыкнул он. — Если ты так легко всё перечёркиваешь, то я не умею!

— Да пойми ты! Не всё в этой жизни, как жвачку, можно тянуть! Иногда нужно уметь ставить большую жирную точку! Чтобы впустить что-то новое…

Например, дочь.

— Точку, значит! — прорычал он, резким рывком переворачиваясь на бок и подминая меня под себя. Мир перевернулся, сбилась с мысли, теряя связь с реальностью, понимая лишь одно — как же я злилась!

Одарила его выразительным взглядом, настолько, что если бы он был молоком, то давно бы скис. А этот вот удержался, не оставшись в долгу и уставившись на меня не менее красноречиво. Так мы и лежали на узком диване, сжигая друг друга глазами и тяжело дыша.

А потом… А потом мы поцеловались. И абсолютно непонятно было, кто кого поцеловал первым. Просто эмоции вдруг пробили грань терпения, требуя хоть какого-нибудь выплеска. Нас почти разорвало от потребности сделать хоть что-нибудь.

Поцелуй ни разу не был похож на то, что когда-то происходило у меня дома. Ни нежности, ни ласки, ни терпения. Одни эмоции — острые, взрывные, бесконтрольные. Наверное, это и была страсть, когда голова не работала вообще, а тело жило своей отдельной жизнью.

Наглые руки заскользили по мне, вытягивая белую рубашку из пояса брюк, бедная ткань затрещала, но я не заметила, хватаясь пальцами за всё, что попадалась им на пути — бестолково потянула его футболку в сторону, натягивая её в области ворота: то ли пытаясь снять, то ли придушить этого гада.

Он прорычал что-то недовольное и, перехватив мою руку, снял с себя неугодный предмет гардероба. Пришлось разорвать наш поцелуй, нарушив силу взаимного притяжения. Что-то такое щёлкнуло в голове у Алексея Игоревича, отрезвляя его и заставляя засомневаться, потому что после того, как футболка улетела в неизвестном направлении, он не вернулся к моим губам, а неожиданно обмяк и просто уткнулся лицом в диван, возле моей головы.

Меня трясло. Самую малость. Цапнула его ногтями —  от досады захотелось сделать ему больно — но он даже не шевельнулся, лишь тихо застонал:

— Алька, скажи нет. Просто скажи нет.

Я замерла, зато Орлов продолжал свою мольбу. Голос звучал беспомощно, что только сильнее разгневало меня. И я поняла — не скажу. Ни за что. Из принципа, из вредности, из упрямства, да чего угодно. Пусть потом сама раз десять пожалею, но и ему жизнь облегчать не стану. Поэтому:

— Да, — сказала еле слышно. Несмотря на все свои мысли, уверенности в собственных действиях мне не хватало. Затем повторила, уже громче. — Да. Да!

Поначалу ничего не изменилось, он продолжал лежать лицом в диван, и я уже была готова разреветься, чувствуя себя мебелью… Я уже почти поддалась своему желанию спихнуть его с себя и скрыться отсюда раз и навсегда, когда Лёша быстрым движением впился в мои губы. Получилось больно… но в то же время пьяняще и одурманивающе. Прежде чем я успела опомниться, Орлов рванул полы моей рубашки в разные стороны, вырывая пуговицы с мясом. Это было последнее, что я помнила отчётливо, потому что всё, что было дальше, уже происходило без участия моего сознания.

Заморачиваться с бюстгальтером он не стал, просто задрав его вверх и накрывая мою грудь своими ладонями. Огладил, сжал, очертил пальцем… Внутри меня тут же всё завязалось в тугой узел, ухнув куда-то вниз живота. Вопреки всей сумбурности происходящего, он не торопился, будто бы смакуя каждое движение, каждый порыв. Лёшины поцелуи незаметно стали ниже, заскользили по шее, ключице, задержавшись в области груди и продолжив свой путь дальше. Целовал, лизал, покусывал… Мне только и оставалось, что кусать до крови свои губы, сдерживая рвущиеся наружу стоны, и выгибаться под ним, не находя себе места.

Всё тело изнывало от нетерпения, требуя большего. Вот только что именно это большее — оно не понимало. Потому что мне до ужаса хотелось его всего… такого большого, тяжелого, горячего, торопливого, непутёвого… Лёша тоже ни черта не соображал, метаясь от одной части моего тела к другой. Хаотично целуя то в губы, то в грудь, то кусая в шею, не забывая лизнуть ключицу, бесперемонно сминая грудь, попу, бока или прихватывая ртом кончик моего уха.

Иногда натыкался на бюстгальтер, зло матерясь, но так и не сумев совладать с застёжкой. С этой частью своего гардероба я разобралась уже сама, когда Лёшка отстранился от меня, стягивая свои джинсы. Лиф с остатками рубашками полетели на пол, зато моими брюками он занялся сам, снимая их с меня вместе с трусиками.

На диване было тесно. Полное отсутствие романтики и благоразумности придавало особую пикантность каждому нашему касанию, которые с каждым разом становились резче, порывистей, отчаянней…

 Еле-еле устроившись на боку лицом друг к другу и вжав меня в спинку дивана, Орлов закинул мою ногу себе на бедро и замер…

Прижалась лбом к его лбу и ласково потёрлась о кончик его носа.

— Лёшка… — быстрый поцелуй в щёку, — Лёша… — в бровь, — Лёшенька…

Быстрыми касаниями зацеловывала его лицо, запуская свои руки в короткий ёжик мужских волос. Он не мешал, давая мне возможность насладиться моментом, хотя сам явно сгорал от нетерпения. Его потряхивало, едва ощутимо, но я чувствовала, ловя кайф от его реакций. Мне нравилось… просто нравилось чувствовать его в своих руках. Провела пальцами по позвоночнику, Лёша издал странный гортанный звук, после чего вновь цапнул меня за ухо, не забыв затем пройтись языком по его контуру.   

И вконец сорвался:

— Алечка, не могу я больше…

Невольно улыбнулась, на миг ощутив своё самодовольство. Пусть так.

Движение назад, а потом резко вперёд… Я вскрикнула, а он неожиданно напрягся, подумав непонятно что. Не выходя из меня, зашептал что-то бессвязное… ласковое, извиняющееся, просящее… В ответ подалась бедрами на него, получилось чуть неуклюже, но он расценил всё верно, начав двигаться вновь. Сначала будто бы несмело, но с каждым разом всё наращивая и наращивая темп. Горячий узел внутри меня начал закручиваться в тугую пружину, нагнетая томительное напряжение в каждой моей клеточке, заставляя судорожно хвататься за Лёшку, как если бы я тонула. Он ещё долго удерживал нас обоих где-то между… между реальностью и её изнанкой. Под конец оба были мокрыми от пота, с липнувшими к лицу волосами и кожей, приятно саднящей от жадных касаний. Сами же сгорали от чувственного пламени, что бушевало где-то внутри нас.

Взрыв пришёл не сразу, нарастая, закручивая, дезориентируя… но всё равно неожиданно, полыхнув подобно вспышке, оглушая и ослепляя. Орлов только и смог, что обнять меня за шею, прижимая мою голову к своему плечу, пока меня выгибало в его руках. Ещё пара толчков — и похожая участь постигла и самого Лёшку. 

Перед тем как мы оба вырубились, он ещё успел поцеловать меня в губы. Медленно и еле ощутимо, но крайне нежно и проникновенно.