Глава 28

Кирилл отстранился, заглядывая в мои глаза, нежно проведя костяшками пальцев по моей щеке.

— Отодвинешь свою ненависть к мужскому полу на сегодняшнюю ночь? — улыбаясь.

— Я просто была злая после разговора с отцом, который внезапно решил вспомнить, что у него есть дочь и твое упоминание Ильи было вишенкой на торте, — Колесников мягко улыбнулся, привлекая меня к себе одной рукой, оставляя короткий поцелуй чуть выше виска. А второй рукой вытаскивая из пачки очередную сигарету и подкурив, выпустил дым, смотря вдаль. Я тоже потянулась к пачке, закурила, греясь в его руках, отогреваясь от холода реальности, в которой мы оба существовали, разбавляя ее теплом.

— Мы с родителями жили в старом двухэтажном доме, — задумчиво произнес Кирилл, выпуская дым в сторону, — в тесной однокомнатной квартире, и я смотрел на новые красивые дома, и мечтал, чтобы мы жили там, там, где чистые просторные подъезды с лифтом, где каждая деталь, каждая мелочь говорит о том, что ты человек, а не биологический мусор. Мне тогда казалось, что дом, квартира — это тот самый показатель достоинства и человечности. Чуть позже, конечно, пришло понимание, что в реальности наличие дорогого и красивого жилья никак не коррелируется с человечностью и достоинством. Когда мне было лет одиннадцать, я начал собирать из спичек макеты домов, что-то сам придумывал, что-то брал из старых журналов и газет, найденных в дедовом гараже. И вот в один из дней, отец снова пришел бухой, а я не успел спрятать построенный дом, и он, разозлившись из-за очередной моей тройки по математике, бросил все мои спичечные домики в большую кастрюлю и поджог. Тогда, стоя посреди кухни, смотря на языки пламени, я отчетливо понял, что сильнейшую боль тебе могут причинить только родные люди, ибо они знают твои самые уязвимые места, знают, насколько для тебя будет болезненным их удар. Знают и делают. Поэтому я понимаю твою неприязнь к отцу и мужчинам, тяжело доверять, когда получаешь удар за ударом. Но от меня можешь не строить баррикады, — он затушил докуренную до фильтра сигарету в пепельнице и, проведя рукой по моим волосам, заправляя пряди за ухо, добавил: — Я с тобой честен.

Знакомая сталь в мягком бархате его голоса прозвучала твердо, давая мне гарантию, ставя невидимую печать. А мне в этот момент подумалось, что он первый, от кого их надо сейчас строить, ибо подобрался излишне близко, просочился в вены и под кожу и от его «удара» я уже не оправлюсь. Он это чувствовал, считывал, знал, именно поэтому озвучил, сотрясая остатки выстроенных мной стен.

— Твой отец он ведь не только сжигал твои макеты? — спросила, сглотнув, туша остатки сигареты и уводя разговор в сторону. Отчетливо ощущая, что за его небольшим рассказом кроется гораздо большее.

— Не только. Там много всего было, что подорвало мое доверие к нему. Есть дети, которые мечтали быть как их отец, а я хотел никогда не стать таким, как мой. Родители они как планка, у кого-то планка, до которой не дотянуться, а у меня планка, до которой лучше не опускаться.

— А мама?

— Мама — это женщина, ноги, которой я был готов целовать. Столько, сколько она сделала для меня и Игоря неизмеримо тому, что я успел ей дать, будучи взрослым. И тут я тоже тебя понимаю.

И в этот момент тьма стала родной, обволакивающей, окутывающей, теплой, ласкающей и прильнув, первая потянулась к его губам.

Отчего-то именно в этот момент до похолодевших вновь пальцев я ощутила, что до появления Кирилла была совершенно одна. И даже находясь рядом с близкими и родными, это леденящее душу одиночество никуда не уходило, оно лишь нарастало, крало силы, истончая сердце и разум. Я будто врала себе день за днем, что справляюсь, а по факту загоняла себя в яму самосожжения. И сейчас, чувствуя его губы, руки, тепло, дарящие железную уверенность, я дышала, жила и чувствовала наполную, до подступивших слез и кома в горле. Но животный страх сковывал вновь тело, сворачиваясь гадким клубком змей в солнечном сплетении, шептал, что это снова все ложь, обман, неправда. Гнала ядовитые мысли, что было сил, я устала подчиняться этому страху, устала оглядываться в ожидании удара в спину, мне нужна была передышка хотя бы на эту ночь, до утра, мне жизненно необходимы были эти часы, проведенные с верой, дабы дать своей душе пищу, дать силы дальше жить дальше в этом скотском мире, где взрывают машины и обстреливают людей только потому, что кому-то мало власти и бабла. Прижалась сильней, обхватывая руками его шею крепче. Губы по губам, и мое дыхание сорванное и хриплое, от переполнявших меня эмоций. Отстранившись, взял меня за руку и повел в комнату, чтобы, избавив от одежды, опустить на кровать и снова поймав губы поцелуем, дарить нежность и силу, наполняя меня, будто опустевший сосуд. Я терялась в собственных криках на смятых простынях, сгорая в его руках, утопая в нем и в той нежности и страсти, которой он казалось, исцелял поломанную часть моей души. Чем больше я отдавала, тем больше он брал и возвращал вдвойне, больше, чем я могла вынести.

Ночь почти без сна, черные смятые простыни, сплетение наших уставших тел, сплетение изломанных душ, обволакивающая темнота комнаты и дождь за окном, порывами ветра бьющий каплями в стекла.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — произнесла, смотря в его глаза, ощущая, как горячие слезы из глаз соскользнули по моим щекам. Но, несмотря на пелену, смотрела в его наполненные теплым понимающим мраком.

— Знаю, — мягкость его голоса резанула сильней, чем коснувшаяся моего лица ладонь, нежно убравшая пряди разметавшихся волос. — И поэтому никогда этого себе не позволю, — пробирающее. Стирая большим пальцем соленые капли с моих щек.

Я уснула в его руках, под шум дождя и бушующей непогоды за окном. Проснулась резко, из-за ощущения холода. Кирилла рядом не было. Встала, подняв брошенный на пол халат, надела, улавливая доносившиеся мужские голоса. Толкнув дверь, вышла в коридор, замирая на месте, вслушиваясь.

— Мы нашли Игоря, — раздался голос Алексея, всадник произнес эти слова ровно, но подтекст ощущался кожей. Считывался.

— И?

— Передоз. Тело было найдено на вашей старой даче в Петряшино. Следов насильственной смерти нет. Точное заключение получим утром.

— Держи в курсе. И устрой все.

— Место использовать у могилы вашей матери?

— Естественно.

— Связались с Аристарховым, Хлебниковым, Аржибаевым, и Ерошиным все готовы сотрудничать Синицин, Марченко, Понамарёв и Мусагалиев тоже в деле.

— Продолжай набирать союзников, шерстите все, ищите, где и через что можно прижать всю оставшуюся стаю Салимова. Отчет жду утром. Что-то еще есть?

— Из важного ничего. Из новостей Елисеева закрыли.

— Давно пора, по этому старому псу нары уже слезами изошлись. До утра меня не дергайте, только в крайнем случае, если дело не терпит. А так самостоятельно разруливай.

— Понял.

Едва слышимый звук вибрации телефона всадника, и щелчок закрывающиеся двери отразился от стен, в тишине уснувшей квартиры, и только тогда я двинулась с места.