Глава 6

Ветка жалобно хрустнула ещё раз – так, что у меня душа ушла в пятки. Я дёрнулась, пытаясь хотя бы перевернуться обратно головой вверх, но только сильнее запуталась в собственной юбке. Ткань предательски натянулась, кружево пеньюара, выглядывало из-под задравшегося подола самым неприличным образом. Кровь прилила к лицу, щёки горели. – Вы там упражнениями занимаетесь для фигуры? – донёсся до меня насмешливый голос. Джулиан стоял у окна, сложив руки на груди, и в его голосе сквозило такое неприкрытое веселье, что я захотела провалиться сквозь землю прямо здесь, под этим проклятым дубом. – Очень смеш-шно, – прошипела я, пытаясь одной рукой хотя бы прикрыть ноги, а другой – ухватиться за ветку покрепче. Не получилось. Ни того, ни другого. – Помогите… пожалуйста. Последнее слово далось с таким трудом, будто я гвозди глотала. Он хмыкнул. Прошло несколько томительных мгновений – видимо, мистер Грин всё-таки соизволил натянуть штаны, потому что до этого стоял перед окном в одном полотенце. Окно скрипнуло шире, и вот уже тёмный силуэт перемахнул через подоконник с грацией заправского акробата. Джулиан приземлился на траву мягко, почти бесшумно – как большая кошка. Даже трава под ним не шелохнулась. Подошёл неспешно, подобрал конверт, который выпал у меня из пальцев, и только потом поднял взгляд на меня. – Выглядите… весьма живописно, мисс Лавиния, – протянул он, окидывая мою позу оценивающим взглядом. – Снимите. Меня. Немедленно, – процедила я сквозь зубы, чувствуя, как от злости на кончиках пальцев заискрилось. Он усмехнулся шире, но всё-таки шагнул ближе. Сильные руки обхватили меня за талию. Я почувствовала жар его ладоней даже сквозь тонкий пеньюар и блузку. Пальцы легли на талию уверенно, собственнически, и от этого прикосновения у меня перехватило дыхание. Один рывок – и я оказалась на земле, прижатая к его груди. Он не спешил отпускать. – Осторожнее, – тихо сказал он мне в висок, и его дыхание обожгло кожу. – Ещё немного, и вы бы точно сломали себе что-нибудь… Шею, например. Я вырвалась, отступила на шаг, одёрнула юбку дрожащими руками. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Джулиан тем временем повертел в руке конверт с самым небрежным видом. Вытащил уже наполовину выпавший из него сложенный листок, развернул. Я замерла, чувствуя, как холодеет внутри. Он начал читать вслух – медленно, с наслаждением, будто пробовал каждое слово на вкус, смакуя и растягивая гласные: – «Дорогой Стивен, мой сердечный друг, моя любовь… Как я мечтаю, чтобы ты целовал меня с макушки до самых пальчиков ног…» Голос у него был низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, от которой по коже бежали мурашки. Каждое слово падало в ночную тишину, как горячая капля воска. Я почувствовала, как лицо заливает жаром – снова, уже в который раз за эту ночь. – Что? – выдохнула я, наконец обретя дар речи. – Дайте сюда! Я вырвала бумагу у него из рук, чуть не порвав край. Пробежала глазами. Да. Именно так. Страстное, откровенное, местами даже чересчур откровенное любовное письмо. «Твои поцелуи я чувствую даже во сне», «моё тело помнит тепло твоих рук», «приходи сегодня ночью в беседку, я буду ждать»… И подписано – «Твоя Б.» Бланш. Та самая Бланш, которая весь день сверлила меня взглядом моралистки, которая читала мне нотации о приличиях и намекала на мою испорченность – эта женщина отправляла пылкие любовные признания женатому полковнику Паркенсу! Я скомкала письмо в кулаке так, что бумага жалобно хрустнула. – Чёрт… Джулиан склонил голову набок, разглядывая меня с неподдельным интересом. В лунном свете его глаза казались почти чёрными. – Простите, – сказал он с лёгкой насмешкой. – Кажется, я помешал вам оставить любовное послание в дупле. – Это не моё! – рявкнула я, чувствуя, как щёки пылают ещё сильнее. – Это… это вообще не то, что вы думаете! – А что я думаю? – он приподнял бровь, и в этом движении было столько превосходства, что захотелось его стукнуть. Я стиснула зубы до скрежета. Объяснять, что я шпионка, которая лазит по деревьям ночью в поисках компромата на семью, в которую внедрилась под видом невесты? Отличная идея. Просто замечательная. Особенно когда стоишь перед соседом с растрёпанными волосами и задранной юбкой. – Ничего вы не думаете, – буркнула я и привстала на цыпочки, пытаясь засунуть скомканный лист обратно в дупло. Не доставала. Проклятье! Джулиан молча шагнул ближе. Так близко, что я снова почувствовала легкий аромат его туалетной воды. Протянул руку, взял письмо из моих пальцев, даже не глядя на меня, легко дотянулся и аккуратно положил конверт обратно в дупло. Потом посмотрел сверху вниз. – Побуду сегодня вашим почтовым голубем, – хмыкнул нахал. Я фыркнула, развернулась и пошла прочь – быстро, почти бегом, чувствуя, как горят уши, щёки, шея и, кажется, даже пятки. – Спокойной ночи, мисс Лавиния, – донеслось мне вслед с явной усмешкой. – Приятных снов. Надеюсь, вам приснится что-нибудь… вдохновляющее. Я чуть не взвыла от злости, но только ускорила шаг, перешла на лёгкую трусцу и влетела в чёрный вход, едва не споткнувшись о порог. Вернулась в спальню, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто пыхтела, как рассерженный чайник, который вот-вот засвистит. – Ну и наглец… ну и… тьфу! – прошипела я в пустоту. – Язык без костей! Улыбочка самодовольная! Глаза эти зелёные… тоже мне, нашёлся спаситель! Скинула одежду, забралась под одеяло и долго ворочалась, прокручивая в голове события этого насыщенного дня. Заснула я только под утро. Проснулась невыспавшейся, злой и с ощущением, что весь мир против меня. Встала, кое-как привела себя в порядок, переоделась в простое домашнее платье – слава богам, без рюшек, вполне себе приличное, – и тут же, едва выйдя из комнаты, оказалась в эпицентре скандала. Всё началось с плача. Громкого, детского, безутешного. Я услышала его, ещё когда спускалась по лестнице. Сердце сжалось – я узнала этот голос. Когда влетела в гостиную, картина была душераздирающая. Шарлотта сидела на ковре посреди комнаты, обхватив коленки руками, и рыдала так, что всё её маленькое тельце сотрясалось. Слёзы текли по щекам, нос распух, глаза покраснели. Она даже не пыталась их вытирать – просто сидела и плакала навзрыд. Оскар стоял рядом на коленях, гладил дочку по голове и повторял растерянно, беспомощно оглядываясь по сторонам: – Ну тише, тише, моя маленькая… папа здесь… ну пожалуйста, не плачь… В углу, с прямой как палка спиной, стояла мисс Ада Карпентер. Лицо у неё было каменное, губы поджаты в тонкую ниточку, глаза смотрели холодно и равнодушно, будто происходящее её совершенно не касалось. – Что случилось?! – вырвалось у меня, и я подбежала к девочке, присела рядом на корточки. Шарлотта подняла заплаканное лицо, и в её глазах было столько отчаяния, что у меня сердце разрывалось. – В-в-волчка… – всхлипнула она, захлёбываясь слезами. – Она… она… прогнала Волчка! Сказала, что он плохо на меня влияет! И отдала его какому-то дядьке! А он же маленький! Он же один пропадёт! – Вы… что? – я медленно поднялась и повернулась к гувернантке. Мисс Карпентер даже не дрогнула под моим взглядом. Стояла, как каменное изваяние, только губы чуть скривились в презрительной усмешке. – Собака дурно влияет на воспитанницу, – отчеканила она ледяным тоном. – Она отвлекается, капризничает, вместо того чтобы заниматься. Я поступила совершенно правильно. Когда прибыла почтовая карета, я отдала извозчику собаку, чтобы он отвёз её на другой конец города и выпустил. Так сказать, в естественную природную среду. Она сделала паузу и добавила с отвратительным самодовольством: – Не бесплатно, разумеется. Два пенса. Прошу внести это в учебные расходы. А юной леди нужна дисциплина. Твёрдая рука и строгий режим. – Дисциплина?! – я шагнула вперёд, чувствуя, как внутри закипает злость, а вместе с ней – золотистые искры начинают покалывать кончики пальцев. Пришлось сжать руки в кулаки, чтобы не выдать себя. – Вы жестокое, бессердечное существо! Ребёнку шесть лет! Шесть! У неё отняли друга, который её любит без всяких условий, не за почерк, не за оценки, а просто так! И вы думаете, что теперь она будет прилежно выводить закорючки в тетрадке? – Я думаю, – холодно ответила гувернантка, глядя на меня с высоты своего роста с непередаваемым превосходством, – что ей нужна твёрдая рука. А не потакание слабостям. И не советы всяких… проходимок, которые непонятно откуда взялись. Я перевела пылающий праведным гневом взгляд на Оскара. Он стоял, понуро опустив голову, и молчал. Молчал, когда его дочь рыдала в голос. Молчал, когда какая-то наёмная училка распоряжалась судьбой маленького безвинного существа. Просто стоял, как тряпичная кукла. – Лорд Грейвз! – рявкнула я, теряя терпение. – Скажите же что-нибудь! Это ваша дочь! Ваш дом! Ваша собака, в конце концов! Он поднял на меня глаза и нервно икнул. – Простите, дорогая Лавиния… – тихо сказал он. – Что разочаровал вас. Мне не привыкать… разочаровывать людей. Оскар вышел из гостиной, опустив плечи, ссутулившись, словно нёс на спине непомерный груз, который пригибал его к земле с каждым шагом. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри закипает злость – не на него, а на тех, кто сделал его таким. Я догнала его уже в коридоре, схватила за рукав, развернула к себе. – Вы не можете так просто смириться! – выпалила я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь пробиться сквозь эту безнадёжную броню. – Это ваша дочь! Увольте эту ведьму! Защитите Шарлотту! Вы же её отец, только вы решаете, что для неё лучше! Не Бланш, не мисс Ада, не кто-то там ещё – только вы! Оскар отдёрнул руку, но не ушёл. Опустил глаза в пол, замялся, переступил с ноги на ногу. – Бланш сказала, что так будет лучше, – пробормотал он тихо, почти неслышно. – Я… ей виднее. Она всегда знает, как правильно. Она старше, опытнее, она… – А вы? – перебила я, не давая ему договорить эту заученную мантру. – Вы тоже так считаете? Он поднял на меня глаза – такие усталые, такие безнадёжные, что у меня внутри всё перевернулось. В них не было ни злости, ни обиды, только какая-то затравленная обречённость. – Дисциплина важна… – тихо пробубнил он, снова уставившись в пол. – А я хочу, чтобы моя дочка выросла настоящей леди. Чтобы её уважали, чтобы она нашла себе достойного жениха, чтобы следовала правилам и… – Перестаньте! – выпалила я, перебив его на полуслове, потому что слушать было просто невыносимо. – Это всё не ваши слова! Где вы сами, Оскар? Он вздрогнул, будто я ударила его. Замер на мгновение, а потом вдруг спросил – тихо, с такой горечью, что у меня сердце сжалось: – Думаете, я вдовец? Я замерла, не зная, что сказать. – Нет, – ответил он сам себе. – Я разведён. Он продолжил, глядя куда-то мимо меня: – Моя жена была актрисой. Я увидел её на сцене – ослепительная, живая, как огонь. Она играла так, что зал рыдал. А я сидел в первом ряду и думал: вот она, моя судьба. Шарлотта вся в неё… красота, смех, этот её звонкий голос, даже когда сердится – всё равно как поёт… Голос у него дрогнул, но Оскар справился и продолжил: – Но семейная жизнь моей супруге быстро наскучила. Актрисам нужна сцена, аплодисменты, поклонники, а не пелёнки и капризы. Она сбежала. Бросила нас, когда Шарлотте было два года. Просто собрала вещи и ушла, даже не попрощавшись с дочкой. Я получил развод, а вместе с ним, как выразилась Бланш, добавил позора на весь наш род. Он горько усмехнулся – так, что у меня мурашки побежали по коже. – С тех пор я и слышу: «Ты не справился с женой, как ты справишься с дочерью?», «Ты мягкотелый, Оскар, в тебе нет стержня», «Девочке нужна твёрдая рука, а ты только баловать умеешь». И я… я поверил. Поверил, что сам виноват. Что со мной что-то не так. Что если бы я был жёстче, требовательнее, если бы умел командовать, как отец, – жена бы не ушла, дом был бы в порядке… Он замолчал. Сглотнул. Отвернулся. Я стояла и смотрела на него – на этого большого, доброго, наивного человека, а он горько усмехнулся. – Отец меня никогда не любил. Всё детство твердил, как я похож на мать. А она была… веселушкой, знаете? Доброй, простой. Отец женился на ней только ради огромного приданого. Промотал всё деньги, а затем, ввязался в заговор. Его казнили. Ну вы наверно уже слышали…не могли не знать…Большую часть имущества конфисковали. Мы живём на остатки того, что оставила мать. Она умерла вскоре после отца – так его любила, что не смогла без него. А он… он любил только себя. Жестокий был человек. Бланш внешне вся в него. Поэтому он хоть какие-то чувства к ней испытывал. Даже её детский портрет в кабинете повесил. Не мой. Не мамин. Её. Голос у него дрогнул на последнем слове, и он отвернулся, чтобы я не видела его лица. Я молчала несколько секунд, переваривая услышанное. Потом мягко взяла его за руку – пухлую, тёплую, немного влажную от волнения. – Оскар, – сказала я тихо, но твёрдо. – Посмотрите на меня. Он поднял глаза. – Виноваты не вы. Слышите? Не вы. Виноваты те, кто пользовался вашей добротой и принимал её за слабость. Ваша жена, которая бросила ребёнка. Ваш отец, который вас не любил. Бланш, которая пилит вас каждый день. Эта гувернантка, которая мучает вашу дочь. Все они. А вы просто… слишком хороший. Слишком добрый. А это не порок, Оскар. Это дар. Просто не все умеют его ценить. Он смотрел на меня с таким удивлением, будто я сказала что-то на незнакомом языке. – Вы правда так думаете? – Правда, – твёрдо сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Выше нос, лорд Грейвз. Ваша дочь заслуживает отца, который будет её защищать. И вы можете им быть. Просто поверьте в себя. Оскар медленно кивнул. В глазах его, ещё минуту назад пустых и безнадёжных, мелькнуло что-то похожее на надежду. – Спасибо… Лавиния, – прошептал он. Он слабо улыбнулся. Потом выпрямился, расправил плечи, глубоко вздохнул – и я увидела, как меняется его осанка, как поднимается подбородок, как расправляется грудь. Передо мной стоял не тот растерянный пухляш, который только что понуро брёл по коридору, а мужчина. Отец. Лорд Грейвз развернулся и твёрдым шагом вошёл обратно в гостиную. Я – за ним, естественно. Пропустить такое зрелище? Оскар остановился напротив мисс Карпентер, которая всё так же стояла в углу с каменным лицом, и заговорил – громко, чётко, так, что его голос разнёсся по всей комнате: – Мисс Ада Карпентер. Вы уволены. Немедленно. Соберите свои вещи и покиньте мой дом в течение часа. Жалованье за отработанные дни вы не получите – в счёт компенсации за жестокое обращение с моей дочерью и за кражу собаки, которую вы выбросили на улицу. Если с Волчком что-то случится, я подам на вас в суд. За моральный ущерб. Всё понятно? Гувернантка побелела. Челюсть её отвисла, глаза расширились, и впервые за всё время на её лице появилось человеческое выражение – чистейшее, незамутнённое изумление. – Но… лорд Грейвз… как вы можете… я из лучших побуждений… – Из лучших побуждений вымощена кривая дорожка, – отрезал Оскар. – Вон отсюда. Мисс Карпентер открыла рот, закрыла, снова открыла, но так ничего и не сказала. Развернулась и вылетела из гостиной, как ошпаренная. Шарлотта, которая всё это время сидела на ковре и сквозь слёзы наблюдала за происходящим, вдруг вскочила и бросилась к отцу. – Папочка! – закричала она, обнимая его за ноги. – Ты самый лучший! Оскар подхватил дочку на руки и прижал к себе, уткнувшись носом в её кудряшки. Я видела, как дрожат его плечи. – Прости меня, маленькая, – прошептал он. – Прости, что сразу не защитил. Больше никогда не позволю тебя обижать. Никому. Я стояла в стороне, чувствуя, как к горлу подступает комок. – Я найду его, – пообещал лорд Грейвз. – Волчка. Я обещаю. Шарлотта подняла на папу заплаканные, но уже сияющие глаза. – Правда? – Правда, – кивнул он. Я умилённо смотрела, как Шарлотта повисла на шее у отца, а Оскар, красный от смущения и гордости одновременно, гладил её по голове и бормотал что-то успокаивающее. Внезапно я замерла. Как будто в голове вдруг щёлкнуло. Стоп. Оскар только что сказал… Он сказал, что единственный, кого хоть немного любил его отец, была Бланш. Что даже её детский портрет висел в кабинете. Портрет. Кабинет. Так-так-так… Я выскользнула из гостиной и помчалась по коридору, по дороге выспросила у служанки, где находится кабинет и отправилась прямиком туда. Дверь поддалась с противным скрипом, будто её не открывали годами. Внутри было душно. Я чихнула, прикрывая рот рукавом, и огляделась. Помещение явно не знало уборки с тех самых пор, как его старого хозяина увезли в тюрьму. Толстый слой пыли лежал на всём – на тяжёлом письменном столе красного дерева, на креслах с высокими спинками, на пустых книжных полках, на каминной полке, где стояли часы с остановившимся маятником. Я обошла комнату, вглядываясь в стены. Пусто. Ни одной картины. Ни портретов, ни пейзажей, ни даже гравюр. Только тёмные прямоугольники на обоях там, где раньше что-то висело. Я выругалась сквозь зубы. – Блин… Куда же всё подевалось? Не могли же они просто исчезнуть. Когда человека казнят за измену, обычно всё ценное имущество конфискуют, да. Но портреты? Семейные портреты? Их могли снять, могли упаковать, могли… И тут меня осенило. Чердак. Конечно! Куда ещё складывают старую мебель, ненужные вещи, картины, которые некуда повесить, но выбросить жалко? На чердак! Я вылетела из кабинета и понеслась искать лестницу наверх. Чердак нашёлся быстро – узкая деревянная лестница в конце коридора второго этажа. Я подхватила юбки и полезла. Наверху было темно и плохо пахло. Я выпустила немного магии – золотистые искры заплясали вокруг пальцев, освещая пространство. Старые комоды, сломанные стулья, пыльные сундуки, какие-то ящики, свёрнутые ковры… И в углу, прислонённые к стене, картины. Много картин. Штук десять, одна на другой. Я подошла ближе, начала перебирать. Пейзажи, портреты каких-то старух в чепцах, суровый мужчина в парике, ещё один мужчина, ещё одна дама… и вдруг – она. Маленькая девочка. Лет пяти-шести, с тёмно-рыжими локонами волосами, в розовом платьице, с серьёзным, даже надменным выражением лица. Худенькая, остренькая, с такими же колючими глазами, как у взрослой Бланш, но в детском варианте это выглядело почти трогательно. Кто ж знал, что из этой милой крошки вырастет такая грымза? Я усмехнулась и протянула руку, чтобы взять портрет. И тут магия отозвалась. Золотистый флёр пробежал по моим пальцам, перекинулся на картину, и вдруг всё вокруг завертелось. Руны – я даже не заметила их сначала, они были вплетены в рисунок рамы – вспыхнули ярким золотым светом. Воздух задрожал, загустел, и прямо передо мной, в пустоте, начал материализовываться… Ключ. Небольшой, старинный, с витиеватой бородкой и кольцом в виде переплетённых змей. Он сверкнул в золотистом сиянии, мягко звякнул и упал мне прямо в ладонь. Я замерла, разглядывая его. Настоящий. Тяжёлый. Тёплый, будто только что из горна. – Ничего себе… – выдохнула я, сжимая ключ в кулаке. Магия погасла так же быстро, как вспыхнула. Руны на раме потускнели, стали почти незаметными. Картина снова выглядела обычной. Я перевела взгляд на ключ. Красивый. И совершенно непонятно – от чего он? От сундука? От шкатулки? От потайной двери? От сейфа? И главное – где искать то, что он открывает?